ЛЕЙТЕНАНТ ХЭНСОН ПРОВОДИЛ их к небольшому деревянному строению, и Брианна, пригибаясь под хлипкой притолокой, подумала, что когда-то тут был курятник. Однако в нём кто-то ночевал и до них: на полу стояли два убогих лежака с одеялами, между ними – потрескавшийся глиняный кувшин и покрытый пятнами таз, а также расписанный оловянный ночной горшок (в гораздо лучшем состоянии).
– Приношу свои извинения, мэм, – в десятый раз повторил лейтенант Хэнсон. – Но половину наших палаток снесло взрывами, а остальные заняты солдатами. – Подняв фонарь повыше, он с сомнением оглядел одну из дощатых стен, всю в дождевых потёках. – Вроде бы не так сильно протекает. Пока что.
– Всё замечательно, – заверила его Брианна и, ссутулившись, отступила в сторону, чтобы два её рослых спутника могли проникнуть внутрь следом за ней.
В сарае, где находились четыре человека, буквально негде было развернуться, не говоря уже о том, чтобы лечь, и Брианна сжала под плащом этюдник, чтобы его не раздавили.
– Мы очень признательны вам, лейтенант. – Под низким потолком Уильям согнулся почти вдвое, но сумел кивнуть Хэнсону. – Что насчёт еды?
– Незамедлительно, сэр, – заверил его Хэнсон. – К сожалению, огня здесь не развести, но, по крайней мере, вы под крышей. Спокойной ночи, миссис Маккензи… и спасибо вам ещё раз.
Он протиснулся мимо здоровенного Джона Циннамона и исчез в продуваемой ветрами ночи, крепче прижимая шляпу к голове.
– Располагайся здесь, – сказал Уильям Брианне, указывая подбородком на набитый соломой тюфяк, лежащий подальше от протекающей стены. – Мы с Циннамоном будем по очереди спать на другом.
Бри слишком устала, чтобы спорить. Она опустила на пол этюдник, встряхнула одеяло и, убедившись, что ни клопов, ни вшей, ни пауков оттуда не выпало, села на лежак, чувствуя себя марионеткой, у которой перерезали ниточки.
Уильям и Джон Циннамон договаривались о том, кто из них когда спит, но Брианна с закрытыми глазами обращала на их негромкий разговор не больше внимания, чем на ветер и дождь за хлипкими стенами сарая. Перед её внутренним взором толпились образы: примятая трава на прибрежной дороге, полные подозрения лица шотландских горцев на окраине города, мерцающий свет на лице мертвеца… Брат… Он дёргает подбородком точно так же, как это делает её – их – отец... Тёмные потёки воды и белые разводы куриного помёта на досках, серебристых в свете фонаря… Свет... Казалось, прошла тысяча лет с тех пор, как она любовалась тем, как утреннее солнце просвечивает розовым сквозь маленькое милое ушко Анджелины Брамби... И Роджер... По крайней мере, Роджер жив, где бы он сейчас ни находился…
Почувствовав чью-то руку на своём плече, Брианна открыла глаза. Темно хоть глаз выколи.
– Не засыпай, пока не поешь. Хоть немного, – в голосе Уильяма звучали весёлые нотки. – Я обещал проследить за тем, что ты будешь сыта, и мне бы не хотелось нарушать своё слово.
– Посеть? – Моргая, Бри качнула головой.
Внезапно за спиной Уильяма вспыхнул огонёк: большой индеец поставил глиняную плошку для переноски огня рядом с короткой толстой свечой, которую только что зажёг. Он наклонил свечу над дном перевёрнутого ночного горшка, накапал расплавленного воска, затем воткнул свечу и подержал, пока воск затвердеет.
– Простите, наверное, следовало сначала спросить, не хотите ли вы пописать, – сказал Циннамон, виновато глядя на Брианну. – Вот только свечу больше поставить некуда.
– Нет, – сказала она и тряхнула головой, чтобы прогнать сон. – Всё нормально. Есть что-нибудь попить?
В течение всего дня, да и вечером она почти ничего не пила и, вопреки царящей вокруг осенней сырости, чувствовала себя иссохшей, словно жухлые кукурузные листья.
Лейтенанту Хэнсону удалось раздобыть несколько ломтей холодной жареной свинины с жирком по краям, пива в бутылках, буханку чёрствого чёрного хлеба, баночку острой горчицы и большой кусок крошащегося сыра. Ничего вкуснее Брианна в своей жизни не ела.
Они не разговаривали – все сосредоточенно поглощали еду, и, проглотив последний кусочек, Брианна без единого слова улеглась плашмя на одеяло, завернулась в плащ и заснула.
Охваченная тревожным зябким холодком, она словно балансировала между сном и явью и видела сны. Ей снились мужчины. Люди-тени, придавленные горем. Мужчины работают, пот стекает по их обнажённым рукам, по спинам, покрытым шрамами… Мужчины идут шеренгами – пойди разбери, кто они такие: их мокрые чёрные мундиры забрызганы грязью... Крошечный мальчик настойчиво и упрямо пытается отыскать её грудь, не подозревая, что ему не получить желаемое.
То и дело она ненадолго просыпалась, но из сновидения до конца не выныривала и медленно погружалась обратно в сон, ощущая запахи людей и кур, одолживших свои странные, словно обрубленные крылья мужчине, который улетал вверх, к солнцу…
Она медленно пробудилась от ощущения, что крылья трепещут у неё в груди.
– Вот дерьмо, – тихо выругалась Бри и сильно прижала ладонь к сердцу.
Как обычно – тщетно, и Брианна неподвижно лежала на боку, делая короткие неглубокие вдохи в надежде, что этот трепет прекратится. В футе от себя она различала скрытое тенью лицо брата – он спал на соседнем тюфяке.
Дождь прекратился, ветер стих, и Бри слышала, как с карниза сарая капает вода. Сквозь щели в досках просачивался лунный свет, он вспыхивал и гас, когда луну закрывали плывущие мимо облака. Трепет в её груди ослаб, а сердце, громко стукнув ещё пару-тройку раз, вернулось к своему обычному ритму.
Бри осторожно вдохнула и села – медленно, чтобы не разбудить Уильяма, – но тот спал мёртвым сном, его длинное тело обмякло от усталости.
– Есть вода, – послышался тихий голос справа от неё. – Хотите пить?
– Да, пожалуйста. – Пересохший язык со щелчком отлип от нёба, и Бри потянулась к огромной тени, которая, судя по всему, была Джоном Циннамоном.
Он сидел на перевёрнутом ночном горшке. Индеец наклонился вперёд и вложил ей в руку маленькую фляжку.
Вода была свежей и прохладной, с приятным металлическим привкусом, и Бри жадно пила, едва удерживаясь, чтобы не опустошить фляжку полностью. Она неохотно вернула её Джону и вытерла рот тыльной стороной ладони.
– Спасибо.
В ответ индеец лишь хмыкнул и откинулся назад, опершись на стену сарая, – доски протестующе заскрипели. И тут настоятельно о себе напомнил мочевой пузырь Брианны. Что ж, перетерпеть не получится.
Она неуклюже поднялась на ноги, и Циннамон тоже встал – гораздо грациознее – и подхватил её за руку, чтобы она не упала.
– Я... просто... я на минутку выйду.
– А. – Он нерешительно отпустил её руку и полуобернулся к перевёрнутому ночному горшку, будто хотел поставить его в исходное положение.
– Нет, не нужно. Дождь прекратился, – сказала Брианна.
Разбухшую от влажности дверь сарая заклинило; Циннамон открыл её, резко толкнув ладонью. Внутрь ворвался свежий холодный воздух, за спиной Бри услышала шорох: Уильям пошевелился.
– Сначала пойду я, – прошептал Циннамон ей на ухо, протискиваясь мимо неё. – Ждите здесь, пока я не позову.
– Но... – Однако он уже исчез, оставив дверь приоткрытой.
Брианна глянула на Уильяма, но тот снова погрузился в сон: из темноты донеслось негромкое похрапывание, и, услышав его, Бри улыбнулась.
Стараясь не шуметь, она толкнула ветхую дверь и высунулась наружу. Над головой простиралась безмолвная тревожная ночь, и лишь мимо яркого полумесяца проносились подсвеченные по краям облака.
Теперь Брианна отчётливо слышала, как капает вода с листьев большого дерева, росшего рядом с курятником. До неё донеслось более равномерное журчание, и Бри снова улыбнулась: Джон Циннамон воспользовался возможностью, чтобы, не привлекая внимания, облегчиться.
Повернувшись в противоположную сторону, она удалилась под сень большого дерева и, несмотря на капли с ветвей, без промедления занялась тем делом, что вывело её наружу.
Индеец вернулся к сараю. Не дожидаясь, когда Циннамон её позовёт, Бри вышла из-под дерева и сказала:
– Я уже тут.
Циннамон торопливо обернулся и, увидев её, кивнул.
Жестом он пригласил её внутрь, но Брианна помотала головой.
– Нет пока. Хочу немного подышать свежим воздухом.
Она запрокинула голову и вдохнула, наслаждаясь ночной свежестью и радуясь звёздам над головой, которые то появлялись, то исчезали между проплывающими облаками – такие яркие в чёрных прогалинах ночного неба.
Джон Циннамон составил ей компанию. Он молчал, но Брианна чувствовала его присутствие; большой и уверенный, он просто был рядом, и это успокаивало.
– Вы давно знаете моего... моего брата? – наконец спросила Бри.
Циннамон уклончиво повёл плечом.
– И да, и нет, – ответил он. – Мы провели вместе зиму в Квебеке. Когда же это было? Года три назад, наверное. Я был его проводником, разведчиком. Потом мы снова встретились случайно... месяца три назад? Да, примерно так.
– И где вы встретились на этот раз? – полюбопытствовала Брианна. – В Канаде?
– А... Нет. В Вирджинии. – Раздался какой-то треск, и Джон встревоженно повернул голову, но тут же успокоился. – А, это сломанная ветка упала. Мы столкнулись в местечке Маунт-Джосайя. Знаете, где это?
– Слышала. Каким ветром вас туда занесло?
Он протянул: «Хм-м-м-м», но, решив рассказать правду, кивнул.
– Лорд Джон Грей. Вы знакомы с милордом?
– Да, я хорошо его знаю, – улыбнулась Брианна, вспомнив лорда Джона. – Значит, он тогда был в Вирджинии?
– Нет, – задумчиво ответил Циннамон, – но там оказался ваш брат.
– А. Он тоже искал лорда Джона?
– Вряд ли. – Индеец немного помолчал, затем добавил. – Он искал что-то своё. Может быть, он сам вам скажет: я не вправе.
– Понятно, – сказала она, и ей стало ещё любопытнее.
Встреча с Уильямом потрясла Брианну и растрогала. И на волне этих эмоций у неё не было времени задуматься, – не говоря уже о том, чтобы спросить, – чтό привело брата в Саванну? Почему он вышел в отставку? Что он думает об обоих своих отцах?.. И что он думает о ней? Кем именно он себя сейчас считает?
Её отец почти ничего не говорил об Уильяме, а она не спрашивала: казалось, времени полно и не к чему торопиться. Но, судя по всему, момент настал.
Тем не менее она не хотела досаждать Джона Циннамона расспросами или ставить его в неловкое положение, выпытывая, что он знает – и знает ли вообще – о Джейми Фрейзере.
– Уильям сказал, что он – или, скорее, вы – хотите, чтобы я написала ваш портрет, – ухватилась она за более безопасную тему. – Я напишу вас с большим удовольствием. Э-э... Портрет предназначен для какой-нибудь счастливицы?
Удивившись, Джон рассмеялся тёплым грудным смехом.
– Нет, у меня нет возлюбленной. Я собираюсь отправить портрет своему отцу, – пояснил он.
– Вашему отцу? А где он?
Облака рассеялись, и свет заходящей луны осветил широкое, ставшее теперь задумчивым лицо индейца, глаза его смягчились. Как замечательно будет его рисовать!
– В Лондоне, – ответил Джон.
Заметив, как Брианна удивилась, он смущённо опустил голову.
– Как вы понимаете, я бастард, – произнёс он извиняющимся тоном. – Мой отец был британским офицером, служил в Канаде; от его связи с индианкой я и родился.
– Я... понимаю.
Что ещё она могла сказать в данных обстоятельствах? Циннамон ей улыбнулся, чуть застенчиво.
– Да. Я думал... Много-много лет я считал своим отцом лорда Джона. Именно он забрал меня, когда умерла моя мать (я был ещё младенцем) и отдал на воспитание святым отцам в католической миссии в Гареоне. Кроме того, он присылал деньги на моё содержание.
– Это... Как это на него похоже, – произнесла Брианна, хотя на самом деле даже вообразить не могла, что Грей стал бы заниматься ещё и этим.
– Он добрый человек. Очень добрый, – твёрдо добавил Циннамон. – Уильям привёз меня в Саванну, чтобы я мог с ним поговорить. Уильям тоже считал лорда Джона моим отцом, – и именно милорд открыл мне правду. Мой настоящий отец меня бросил; обычное дело.
Его голос звучал буднично: вероятно, и впрямь такое случалось сплошь и рядом.
– Это не значит, что он поступил правильно, – заметила Бри, сердясь на неведомого ей отца.
Циннамон пожал плечами.
– Но лорд Джон назвал мне его имя и дал адрес. Я знаю, куда... отправить портрет.
– Так вы хотите послать портрет человеку, который от вас отказался? Но... зачем?
Она говорила, осторожно подбирая слова. Явно же: стоявший перед ней молодой человек трезво смотрит на жизнь; неужели он действительно думает, что портрет теперь уже взрослого сына-полукровки растрогает эгоистичного, бессердечного болвана, который…
– Вряд ли он меня признает. Да мне это и не надо, – заверил её Циннамон. – Мне не нужны его деньги. И ничто другое, что имеет для него значение. Но у него есть то, что я действительно хочу получить. Единственная ценность… И я надеюсь, что если он увидит моё лицо, то даст мне желаемое.
– И что же это?
Ночь была тихой. К этому моменту даже капли с деревьев падать перестали, и Бри услышала, как Джон сглотнул.
– Я хочу узнать своё имя, – произнёс он чуть слышно. – Я хочу знать, каким именем назвала меня мама. Это известно только ему.
Брианна не могла говорить – так сдавило горло. Она шагнула к Джону и обняла, прижимая к себе так, как могла бы прижать его мать, если бы дожила до того, чтобы увидеть своего сына взрослым.
– Обещаю вам, – прошептала она, когда смогла говорить. – Как только он увидит ваше лицо, лёд в его сердце растает.
Циннамон нежно похлопал её по спине и отступил назад.
– Вы очень добры, – сказал он. – Вам бы сейчас поспать.

ДЖОН ЦИННАМОН, СОСЛАВШИСЬ на какие-то дела на берегу реки, тактично оставил Уильяма и Брианну, как только они миновали засеки, разрушенные взрывами, и въехали в город. Циннамон заверил Уильяма, что встретится с ним позже в доме лорда Джона.
– Мне очень нравится твой друг, – сказала Брианна, провожая Циннамона взглядом.
Широкая спина индейца постепенно исчезала в бликах солнечного света, что заливал площадь, названия которой она не знала.
– Мне тоже. Остаётся только надеяться... – Уильям осёкся на полуслове, и сестра повернулась к нему.
– Я тоже надеюсь, – с сочувствием произнесла она. – Ты же о Лондоне и этом Мэтью Стаббсе?
– Малкольме. Да.
– Что он за человек? – спросила Брианна с любопытством. – Тебе доводилось с ним встречаться?
– Да, дважды, если мне не изменяет память. Один раз в Аскоте, а второй – в одном из клубов моего отц... В одном из клубов лорда Джона. – Уильям покосился на Брианну: заметила ли она?
Заметила.
– Всё окей... То есть нормально, что ты называешь лорда Джона своим отцом. – Теперь сочувствие Брианны предназначалось Уильяму. – Па точно был бы не против.
Кровь бросилась Уильяму в лицо, и он чуть было не сказанул, что именно думает о мнении Джейми Фрейзера по этому поводу, но, к счастью, Брианна опять вернулась к разговору о Малкольме Стаббсе.
– Итак, что он за фрукт, этот Стаббс?
Брианна таким с таким подозрением произнесла: «Этот Стаббс», что Уильям не смог сдержать улыбку.
– Это как раз тот случай, когда имя полностью соответствует внешности [stub (англ.) – короткий, пенёк, огрызок (карандаша) – прим. перев.]. Невысокий, кряжистый. Волосы точь-в-точь как у Циннамона, только они у него блондинистые, какие-то светло-песочные. Хотя, возможно, просто седые, – добавил Уильям. – На людях он обычно в парике.
Брианна вскинула брови – густоватые для женщины, в придачу ещё и рыжие, но очень выразительные.
– Не знаю, – честно ответил он на её немой вопрос. – Вероятно, кое-что может помочь. Оте... – Уильям сверкнул на Бри глазами: влезет ли она опять с комментарием? – Папà сказал, что у него чернокожая жена. То есть, у Стаббса, – поправился он, – не у папà.
Брианна моргнула.
– В Лондоне? – ошеломлённо спросила она.
Уильям рассмеялся, позабавившись её удивлением.
– А что, место играет какую-то роль? Полагаю, здесь… – Уильям махнул в сторону величественных разрушенных домов, окружающих Сент-Джеймс-сквер, – …подобный брак вызвал бы не меньше недоумения. Если не больше.
– Хм!.. – произнесла она и тут же полюбопытствовала. – Он освободил её из рабства, а затем женился?
– Она не была рабыней, – чуть озадаченно сказал Уильям. – Отец говорил, что он... ну, точнее – они со Стаббсом, познакомились с ней на Кубе. Незадолго перед тем первая жена Стаббса умерла от какой-то лихорадки, и эту женщину (её зовут Иносенсия, – насколько я знаю, по-испански это имя означает какую-то добродетель) он привёз с собой в Лондон и женился на ней. В любом случае, – вернулся Уильям к сути разговора, – я помню наверняка: по словам папà, она нарожала Стаббсу детей.
– Ты хочешь сказать, есть шанс, что Стаббс не отвернётся от Джона из-за того, что он... – Бри взмахнула рукой, будто обрисовав в воздухе примечательную индейскую внешность Циннамона.
– Да, – убеждённо ответил Уильям, хотя вовсе не был уверен, что именно так и случится.
Наличие детей с необычным цветом кожи вызывало пересуды. Но при условии, что они рождены в законном браке (как в случае с младшими Стаббсами), ни о каком скандале речь не шла. А вот появление великовозрастного детины, бесспорно внебрачного сына-индейца, претендующего на родство, – совсем иной коленкор. И Уильям поймал себя на мысли, что ему бы не хотелось, чтобы Джону Циннамону причинили новую боль.
Брианна цокнула языком, и её лошадь, послушно выйдя из тени виргинских дубов, ступила на Джонс-стрит. Уильям увидел, что на улицах снова полно людей. После того как сняли осаду, всего за одну ночь из города исчезла тревожная безысходность; и, хотя в воздухе всё ещё витал запах гари и повсюду валялись сломанные ветки деревьев, людям нужно было есть и заниматься насущными делами. Привычное течение повседневной жизни стремительно набирало бег.
– Ты поедешь с ним? В Лондон? – спросила Брианна, оглянувшись на брата.
Она толкнула коня пятками, заставляя его уступить дорогу приближающейся повозке, гружённой бочками с восхитительно пахнущим пивом.
– В Лондон? – задумчиво произнёс Уильям. – Не знаю.
Он и правда не знал: в его голосе прозвучала такая растерянность, что Бри немного притормозила, поджидая брата, затем указала подбородком в сторону переулка за баптистской церковью, приглашая Уильяма следовать за ней.
– Меня это, конечно, не касается, – продолжила разговор Бри, когда они добрались до прохладной тени церкви, – но... что ты собираешься делать? Теперь, когда осада снята, ты, как я понимаю, можешь отправиться, куда захочешь...
Отличный вопрос.
– Понятия не имею, – искренне ответил Уильям. – Честное слово, не знаю.
Брианна кивнула.
– Ну, у тебя же есть какие-то варианты, а?
– Варианты? – переспросил он.
Забавно, но от этого слова у Уильяма опять возникло ощущение, будто он проглотил живого угря. «Ты даже не представляешь себе, сестра моя…»
– Лорд Джон говорил, что у тебя есть небольшая плантация в Вирджинии, – заметила Бри. – Допустим, ты не хочешь возвращаться в Англию, тогда, наверное, ты мог бы жить там.
– Может быть, может быть…
Уильям сам услышал сомнение в своём голосе, и Бри, приподняв бровь, пристально посмотрела на брата.
– Там почти одни руины, – принялся объяснять он, – хотя поля сохранились, они в довольно хорошем состоянии. Но война... – Он рукой указал на ближайший дом, испещрённый отметинами от пушечных ядер: одна сторона здания почернела от огня, ярко-голубая краска на стенах обгорела. – Знаешь… Не думаю, что война пронесётся мимо меня, как вода вокруг утёса.
Странное выражение промелькнуло на лице Бри, и Уильям посмотрел на сестру с немалым удивлением.
– Тебе что-то пришло в голову? – спросил он.
– Да, но это не... то есть... это не имеет отношения к делу. – Отмахнувшись от своей мысли, она тут же поменяла тему. – Я знаю, что лорд Джон и твой дядя… Ведь герцог по-прежнему считает тебя своим племянником. Так вот, я знаю...
– А я по-прежнему считаю его своим дядей, – криво усмехнулся Уильям, хотя эта мысль немного его утешила.
Дядя Хэл действительно был той скалой, которую не могли пошатнуть ни наводнения, ни лавины.
– Они хотят, чтобы ты вернулся в Англию, – сказала Брианна. – Мне самой интересно… Ты – граф, разве это не означает, что у тебя есть... люди? И земля. Тебе есть где нести труды и заботы.
– Да, поместье есть, – коротко ответил Уильям. – Я... Какого чёрта?
Его мерин остановился как вкопанный, а лошадь Брианны, беспокойно всхрапывая (её испугал какой-то запах), попыталась развернуться в переулке.
Вскоре и более слабое обоняние Уильяма уловило смрад смерти. В конце переулка стояла повозка: борта её были задрапированы чёрной тканью, от времени она поизносилась и провисала порыжелыми складками. Повозка не была запряжена, – ни лошадей, ни мулов поблизости, – лишь небольшая группа убого одетых людей – как негров, так и белых. Люди стояли на освещённом солнцем пятачке в конце переулка; они будто оцепенели в настороженном ожидании.
Вдалеке послышались приглушённые голоса; в их негромкий гомон время от времени внезапно врывался пронзительный вопль, от которого ожидающие вздрагивали и, понурив плечи, отворачивались.
Брианна повернулась в седле, оглянулась и подобрала поводья: она хотела вернуться на площадь, но позади них в переулок входили ещё люди – плакальщицы в тёмных вуалях и с повязками на рукавах. Бри посмотрела на Уильяма – он покачал головой и подтолкнул своего мерина к её лошади, прижимаясь к бровке и давая новоприбывшим возможность пройти. Они проследовали мимо: некоторые косились на всадников, кое-кто, завидев Брианну верхом – с задранными юбками и неприлично обнажёнными икрами, – вытаращил глаза, но большинство из них были настолько погружены в неподдельное горе, что, казалось, не замечали ничего вокруг…
Возле повозки началось какое-то движение, и Уильям снова обратил к ней взгляд: выносили покойника… Покойников.
Уильям сорвал шляпу, прижал её к груди и склонил голову. К его изумлению, Брианна сделала то же самое.
Гробов не было: хоронили бедняков. На досках лежали два маленьких тельца, завёрнутых в грубые саваны, их осторожно опустили в повозку.
– Нет! Не надо!
Женщина, должно быть, мать умерших детей, вырвалась из рук тех, кто её поддерживал, и ринулась к катафалку. Она попыталась забраться внутрь, душераздирающе голося:
– Не-е-ет! Нет, нет! Я не расстанусь с ними... не отнимайте их у меня, нет!
К ней подбежали испуганные, ошеломлённые её горем подруги, они обступили женщину, оттесняя её назад, пытаясь утешить и разделить её горе.
– О, Боже милостивый, – сдавленно вымолвила Брианна.
Уильям взглянул на сестру: не сводя глаз с горестной сцены, она заливалась слезами. И, в смятении, он вдруг вспомнил детей, играющих у дома Брамби. Её детей.
Подавшись к Брианне, он ухватил её за предплечье – она выпустила поводья и, словно утопающая, с неимоверной для женщины силой вцепилась в его руку. Несколько человек подошли к повозке и взялись за оглобли – колёса, заскрипев, пришли в движение, скромная процессия начала свой скорбный путь. Мать перестала причитать – она двигалась за телегой как сомнамбула. Несмотря на то, что её вели под руки две женщины, ноги у неё подгибались и она спотыкалась через каждые несколько шагов.
– Где же её муж? – прошептала Брианна, больше себе, чем Уильяму, но он ответил.
– Наверное, в армии.
А скорее всего, он тоже был мёртв, и Брианна, похоже, понимала это не хуже самого Уильяма.

Её собственный муж… Одному Богу известно, где он сейчас. Когда Уильям спросил её о супруге, она ушла от ответа, но было очевидно, что Маккензи на стороне повстанцев. Если он участвовал в недавнем сражении... «Но нет, он, по крайней мере, остался в живых, – напомнил себе Уильям. – Она не расспрашивала о нём, пока мы были в лагере… Почему, чёрт возьми?» Однако теперь, чувствуя, как руку Бранны сотрясает лёгкая дрожь, он ободряюще сжал ей кисть.
– Monsieur! [Мсье! (фр.) – прим. перев.] – Пронзительный голос донёсся откуда-то у левого стремени и от неожиданности Уильям дёрнулся в седле, его мерин переступил с ноги на ногу и стукнул копытом.
– Что? – Он ошалело глянул вниз. – А ты ещё что за чертёнок?
Маленький чернокожий мальчик церемонно поклонился. («Господи, да на нём же остатки тёмно-синей униформы... Должно быть, барабанщик или был им совсем недавно!..») Его лицо, ухо и рука были с одной стороны покрыты копотью, одежда залита кровью, но вроде бы он не ранен.
– Pardon, monsieur. Parlez-vous Français? [Простите, мсье. Вы говорите по-французски? (фр.) – прим. перев.]
– Oui [Да (фр.) – прим. перев.], – изумлённо ответил Уильям. – Pourquoi? [А что? (фр.) – прим. перев.]
Мальчик («Нет, он уже не ребёнок… Он старше, чем выглядит: ему не меньше одиннадцати-двенадцати лет») выпрямился и посмотрел Уильяму в глаза. Откашлявшись, он выплюнул комок чёрной мокроты, затем тряхнул головой, словно собирая мысли в кучу.
– Votre ami a besoin d’aide. Le grand Indien [Вашему другу нужна помощь. Большому индейцу (фр.) – прим. перев.], – сообщил он.
– Он говорит о Джоне Циннамоне? – нахмурилась Брианна.
Она смахнула слёзы, катившиеся по её лицу, расправила спину, приводя и свои мысли в порядок.
– Да. Он сказал... Я так понял, ты знаешь французский?
– Немного. – Брианна резанула брата взглядом.
– Хорошо.
Уильям тотчас повернулся к мальчику: уставившись в никуда, он покачивался от изнеможения.
– Dites-moi. Vite! [Рассказывай. Живо! (фр.) – прим. перев.]
Что мальчик и сделал – без всяких околичностей и с завидной простотой.
– Stercus [Дерьмо (лат.) – прим. перев.], – пробормотал Уильям, затем повернулся к сестре. – Он говорит, что вербовщики с французских кораблей услышали, как Циннамон на берегу разговаривал с кем-то по-французски; они последовали за ним и попытались схватить. Он сбежал и прячется... По словам мальчика, – в пещере… Хотя откуда здесь пещеры?.. В любом случае, ему нужна помощь.
– Тогда поторопимся. – Брианна подобрала поводья и покрутила головой, прикидывая как развернуться.
Уильям считал, что вряд ли она может ещё чем-то его удивить, но, похоже, ошибался.
– Вы в своём уме? – осведомился он как можно вежливее и тут же одёрнул свою лошадь. – Steh! [Стоять (нем.) – прим. перев.].
– А сейчас ты на каком языке говоришь? – раздражённо спросила Брианна.
– Steh по-немецки «тпру, стоять на месте», это команда для лошади, – а stercus означает «дерьмо», – сухо проинформировал он. – У вас, мадам, имеются дети, вроде тех, над которыми вы только что рыдали. Если вы не хотите, чтобы ваши дети закончили подобным образом, я предлагаю вам вернуться домой и заняться ими.
У Брианны вспыхнули щёки: казалось, будто под кожей у неё запылал огонь. Она свирепо зыркнула на брата, подбирая болтающиеся концы поводьев в руку с таким видом, словно собиралась хлестнуть его вожжами по лицу.
– Ты, маленький ты уб... – начала она, но оборвав себя на полуслове, сжала губы.
– Ублюдок, – закончил он вместо неё. – Да, всё верно. Возвращайтесь домой.
Уильям повернулся к ней спиной и, протянув руку к мальчику, приподнял его, чтобы тот смог поставить ногу в стремя и, вскарабкавшись на лошадь, устроиться позади.
– Où allons-nous? [Куда ехать? (фр.) – прим. перев.] – спросил он, и мальчик махнул назад, в сторону реки.
Большая женская рука ухватила лошадь Уильяма за уздечку. Мерин фыркнул и замотал головой в знак протеста, но Бри не ослабила хватку.
– Тебе хоть раз в жизни говорили, что твоё безрассудство тебя угробит? – спросила она, перенимая его вежливый тон. – Не то чтобы меня это сильно волновало, но из-за тебя, скорее всего, погибнет и этот мальчонка, и Джон Циннамон.
– Мальчонка? – только и смог выдавить он единственное слово из всех, что готовы были сорваться у него с языка.
– Ребёнок, мальчик, парнишка, он! – взбеленилась Бри, дёрнув подбородком в сторону маленького барабанщика.
– Quel est le problème de cette femme? [Что этой женщине нужно? (фр.) – прим. перев.] – негодующе произнёс мальчик.
– Dieu seul sait, je ne sais pas, – коротко бросил Уильям парнишке. «Одному Богу известно, а я понятия не имею».
– Ты, в конце концов, отпустишь меня? – повернулся он своей сестре.
– Да, через минуту, – сказала Брианна, вперившись в него тёмно-синими глазами. – Но сначала выслушай.
В ответ он закатил глаза, но затем бросил на неё свирепый взгляд и сердито кивнул. Брианна немного откинулась в седле, но поводья его лошади не отпустила.
– Так-то лучше, – сказала она. – Я прогуливалась по тому берегу почти каждый день, до тех пор, пока не появились американцы, и моя малы... мои дети совали свой нос в каждую щель на тех утёсах. Есть только четыре места, которые можно назвать пещерами, и только одно из них достаточно глубокое, чтобы в нём мог спрятаться человек размером с Циннамона.
Бри остановилась, переводя дыхание, и провела свободной рукой под носом. Она глядела на брата, желая убедиться, что он ей внимает.
– Я слушаю, – сварливо сказал он. – И?..
– И это вовсе не пещера. Это проход в туннель.
Гнев его моментально испарился.
– А выход где?
Бри еле заметно улыбнулась и отпустила его лошадь.
– Ну вот. Может, ты и безрассуден, но вижу, что не глуп. Выход находится в подвале таверны на Броад-стрит. Таверну называют «Домом пиратов»; в городе поговаривают, что на то есть основания. И на твоём месте...
Уильям фыркнул и взялся за поводья. В переулке и следа не осталось от повозки, плакальщиков и маленьких тел, закутанных в саваны.
– Вы моя сестра, мадам, – сказал он и, поколебавшись не более секунды, добавил. – И я этому рад. Но вы мне не мать. И я на самом деле неглуп – как и Джон Циннамон. – Он помолчал мгновение и сказал. – В любом случае, благодарю вас.
– Удачи, – пожелала Бри.
Она провожала его взглядом, пока он не развернулся и не уехал.

БРИАННА ЕЩЁ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ оставалась в переулке. Она наблюдала за удаляющимися всадниками: Уильям решительно расправил спину, а мальчик испуганно уцепился за его талию. Судя по всему, парнишка сидел на лошади впервые; он боялся до ужаса, но будь он проклят, если признается в своём страхе. Бри подумала, что если из этих двоих Джону Циннамону пришлось бы выбирать себе союзника, то неизвестно, кто оказался бы хуже. Бри так и подмывало последовать за Уильямом, она не хотела отпускать его одного, но он – чёрт бы его побрал! – прав. Ей нельзя рисковать. Если с ней что-то случится, то Джем и Мэнди…
Она дёрнула поводья и прищёлкнула языком. Через площадь к церкви шли люди. Скромно одетые, они тесно прижимались друг к другу. В этой церкви колокола не было, но звон – погребальный звон – раздавался где-то на другом конце города. «Ещё одни похороны», – подумала она, и в груди защемило. Брианна медленно проехала мимо скорбящих и повернула на Аберкорн-стрит.
«О скольких людях можно беспокоиться одновременно?» – мысленно спросила она себя. Джем, Мэнди, Роджер, Фанни, её родители, а теперь Уильям и Джон Циннамон… Бри до сих пор трясло от мысли об умерших детях и их матери; да ещё и после тяжёлой ночи, проведённой на болотах возле убитого Казимира Пуласки... она чувствовала себя так, будто с неё сдирают кожу. Внезапно Брианна вспомнила, как в последний раз смотрела на генерала, и у неё вырвался неуместный громкий смешок. И тут же к горлу внезапно подступила желчь, а желудок взбунтовался. «О, Господи».
Пытаясь справиться с приступом тошноты, Бри увидела, что на неё пялятся люди: мало того, что она смеётся как полоумная, так ещё и волосы у неё разметались по плечам (треуголку она по-прежнему сжимала в руке); исцарапанные и искусанные комарами ноги, голые от колен до нелепо вычурных ботинок выставлены напоказ – она сняла свои мокрые чулки накануне вечером и забыла найти их утром. Внезапно смутившись от косых взглядов и шушуканья, она расправила плечи и демонстративно выпрямилась. И в тот же миг большая рука схватила её за голую икру. Бри взвизгнула и шляпой треснула наглеца, который посмел это сделать. Лошадь испуганно шарахнулась.
«Наглецом» оказался Роджер; он тоже отшатнулся в сторону и едва не упал.
– Господи!
– Вот гов... То есть слово на букву «г»! – сказала она, снова успокаивая лошадь. – Ты зачем это сделал?
– Я тебя звал, но ты меня не слышала. – Он дружески похлопал лошадь по холке и протянул руку Брианне.
У Роджера был усталый вид, и в глазах сквозила тревога.
– Слезай и расскажи, что, чёрт возьми, происходит. Ты была в американском лагере? Не надо было просить тебя... Боже, ты выглядишь как ходячая смерть.
Её руки действительно дрожали, она и в самом деле чувствовала себя смертельно усталой. Когда её ноги коснулись земли, она едва не свалилась на Роджера и, только прижавшись к нему, почувствовала, что вновь наполняется жизнью.

ЛОРД ДЖОН ПОСЕТИЛ местный госпиталь, где лечились как раненые британские солдаты, так и жители Саванны, пострадавшие от пожаров или под обломками домов. Вернувшись, он обнаружил, что за письменным столом в кабинете сидит его брат – будто громом поражённый.
– Хэл! – встревожился Джон. – Что случилось?
Хэл открыл рот, но из него вылетел только слабый хрип. На столе лежало вскрытое письмо, и, судя по его виду, оно не только несколько раз побывало в грязи и под дождём, но и попадало под копыта лошади. Хэл молча подтолкнул письмо к Джону, и тот его прочёл:
«Друг Пардлоу!
Пишу, терзаемый душевными муками и угрызениями рассудка, которые становятся лишь сильнее от осознания того, что часть этой пытки вынужден переложить и на тебя. Прости меня.
Доротея разрешилась от бремени здоровой девочкой, мы назвали её Минерва Джой. Роды прошли в стенах тюрьмы в Стоуни-Пойнт, поскольку именно там я находился в заключении (а я не доверил бы благополучие жены местной акушерке, компетентность которой оставляет желать лучшего).
И наша чудесная Мина (как мы её называли), и её мать были бодры и в полном здравии. Однако в тюрьме разразилась лихорадка, и, опасаясь за их здоровье, я отправил жену с дочкой в город, где их приютила семья квакеров. Увы, не прошло и недели после их отъезда, как я получил известие от отца этого семейства с ужасной новостью о том, что двое членов его собственной семьи заболели кровавым поносом и что у моих любимых девочек проявляются признаки той же болезни.
Я сразу же попросил разрешения отлучиться из тюрьмы, чтобы лечить свою семью, и мне (весьма неохотно) было предоставлено временное освобождение под честное слово. (Начальник тюрьмы, ценя мои услуги, которые я оказывал больным, не желал отпускать меня надолго.)
Я успел лишь облегчить последние часы жизни моей дочери. Я благодарен Богу и за такую возможность, и за то, каким щедрым даром стала Мина для нас, своих родителей.
Доротея была в ужасном состоянии, но, милостью Божьей, выжила. Она и сейчас жива, однако очень слаба телесно и сильно угнетена духом. Кроме того, тогда по всему городу по-прежнему бушевала болезнь, и я не мог оставить Доротею одну.
Я знаю, как важна для тебя воинская честь, но для Друзей законы Божьи – выше законов человеческих. Я похоронил своё дитя, а затем, нарушив условия своего освобождения, увёз Доротею в более безопасное место, чтобы попытаться её исцелить, если будет на то воля Божья.
Не осмеливаюсь написать название места, где мы сейчас находимся, из опасения, что это послание могут перехватить. Я понятия не имею, какое наказание положено за нарушение условного освобождения и что меня ждёт, если я опять попадусь британцам, – да мне и безразлично. Но, коли меня поймают, повесят или расстреляют, Доротея останется совсем одна, а она не в том состоянии, чтобы обходиться без поддержки.
Я знаю, как ты любишь свою дочь, и поэтому верю, что ты изыщешь любую возможность помочь. У меня есть друг, который оказал нам всевозможное содействие. Он знает о местонахождении Доротеи. Уверен, твой брат сумеет расшифровать его имя и адрес.
Дензелл Хантер».
Джон выронил письмо, будто оно было объято пламенем.
– О, Господи. Хэл...
Пошатываясь, Хэл поднялся из-за стола, его потрясённое лицо было отрешённым и таким же серым, измятым, как и само письмо.
Джон крепко обнял брата. Хэл застыл, и, если бы не глубокая дрожь, которая медленными волнами прокатывалась по всему его телу, Джону казалось бы, что он обнимает портновский манекен.
– Нет, – прошептал Хэл и вдруг, обхватив Джона за плечи, судорожно сжал. – Нет!
– Я знаю, – шептал Джон. – Знаю.
Грей гладил брата по спине, ощущая под красным сукном мундира костлявые лопатки, и то и дело повторял: «Я знаю». Хэла сотрясала дрожь, и он хватал ртом воздух.
– Чш-ш. – Джон медленно покачивался, перенося вес с ноги на ногу и словно баюкая неподатливое, тяжёлое тело брата.
Конечно, Грей не надеялся, что Хэл послушно успокоится; просто эти тихие безотчётные слова и звуки казались такими естественными, чтобы утишить боль и утешить. Разумеется, проще всего было бы сказать: «Всё будет хорошо», – но ведь понятно, что «всё хорошо» уже никогда не будет.
Джону показалось, что однажды нечто подобное с ним уже происходило. Нет, не в этом захламлённом кабинете, – а в старом доме в Гаване, в гостиной с поблёкшей фреской на стене: ангел с распростёртыми крылами с состраданием наблюдал, как Джон обнимает свою мать, оплакивающую смерть его кузины Оливии и её маленькой дочери. [События повести «Осаждённые» – прим. перев.]
В горле у него стоял ком размером с мяч для гольфа, но сейчас он не мог раскваситься, как должен был держаться и тогда, в Гаване.
Хэл начал хрипеть всерьёз: Джон слышал, как брат судорожно втягивает воздух и как со слабым свистом выдыхает.
– Садись, – сказал Джон и подтащил его к стулу. – Постарайся успокоиться. Ещё немного, и ты не сможешь дышать, а я, чёрт побери, не знаю, как с этим справиться. Так что, к чертям собачьим, прекращай, – велел он.
Хэл сидел, опершись локтями о колени и уронив голову на руки. Его всё ещё трясло, но первый шок от горестного известия прошёл, и теперь брат ритмично и размеренно выдыхал и снова втягивал воздух. Должно быть, когда-то Хэла, умиравшего от приступа астмы, этому приёму научила Клэр Фрейзер. Джон был ей благодарен – не в первый раз за время их знакомства.
Он придвинул другой стул и сел, чувствуя себя так, словно его выпотрошили. Несколько секунд Джон вообще не мог думать. Ни о чём. В голове не было абсолютно никаких мыслей. Но в какой-то момент он понял, что уставился на столик позади Хэла: там стояла почти полная бутылка с каким-то алкоголем. Грею было всё равно, с каким именно. Он встал, взял её, зубами вытащил пробку и сделал большой глоток.
Оказалось – вино. Проглотив его, Джон перевёл дыхание, затем вложил бутылку в руку Хэла и зажал пальцы брата вокруг горлышка.
– Дотти жива, – произнёс Джон и сел. – Помни: она жива.
– Жива ли? – выдавил Хэл, равномерно вдыхая и выдыхая. – Она была… то есть… она больна. Очень больна. Он же… написал.
– Хантер – врач, и весьма хороший, – твёрдо сказал Джон. – Он не позволит ей умереть.
– Он позволил умереть моей внучке! – Позабыв о равномерном дыхании, с горячностью воскликнул Хэл.
И тут же закашлялся и начал задыхаться, и его пальцы, сжимающие бутылку, побелели.
– Эта девочка была его дочерью, – Джон забрал у брата вино. – Он не виноват в её смерти. Люди то и дело умирают, и тебе это известно. Кончай болтать и, чёрт возьми, просто дыши, слышишь?
К лицу Хэла прилипли выбившиеся из косички волосы. Среди тёмных прядей виднелись белые, но Джон не мог бы определить наверняка, какие были седыми, а какие – напудренными.
– Я знаю... лучше... чем кто-т... другой, – выдавил Хэл и зашёлся в приступе кашля.
Конечно, Хэл знал. Его первенец, едва родившись, умер. Вместе с матерью. Это произошло много лет назад, но такое оставляет след в душе навсегда.
– Дыши, – резко приказал Джон. – Ты же знаешь: мы должны привезти Дотти сюда. И, когда она отыщется, не вынуждай меня первым делом сообщать ей о твоей кончине.
Хэл издал звук, который, если бы у него хватило воздуха, можно было бы принять за смешок. Затем сложил губы трубочкой и выдохнул, хотя в результате изо рта вылетела всего лишь тонкая струйка воздуха. Но его грудь расслабилась – пусть всего лишь на долю секунды, однако спазм начал уходить, – и Джон сам вздохнул с облегчением. Хэл протянул руку к лежавшему на столе письму, и Джон подал его брату.
Тот осторожно развернул скомканный листок и разгладил его на столе.
– Почему он... с-скотина... не поставил чёртову... дату?! – гневно вопросил Хэл, выпрямляясь и с усилием вытирая рукой лицо. – Мы ж не знаем... сколько времени... прошло с тех пор, как... как это случилось. Дотти ведь тоже могла умереть!
Джон не стал говорить, что в таком случае дата в письме Хантера не имела бы для Хэла никакого значения. Брату сейчас не до логики.
– Что ж, нам всё равно нужно поехать и забрать её, правда?
– Да, и немедленно!
Хэл крутанулся, громко хрипя и свирепо взирая на окружающие предметы, будто бросая вызов любому, кто попробует преградить ему дорогу.
«Всё-таки немного логики не помешает…»
– Я не знаю, как армия поступит с Хантером, если его поймают, – сказал Джон. – Но мне чертовски хорошо известно, чтό сделают с тобой, если ты просто... возьмёшь и уедешь. И тебе тоже, – зачем-то добавил он.
Хэл взял себя в руки. Слезящимися глазами он молча уставился на письмо, будто прожигая в нём дырку. Затем, подняв взгляд на Джона, он сложил губы трубочкой, выдохнул и прохрипел:
– Ладно, он пишет… что ты можешь «расшифровать»… имя его друга. Что он имеет в виду? Почему именно ты?
– Не знаю. Дай-ка взглянуть ещё раз.
Джон осторожно взял письмо, ощущая тяжесть печали, которую оно принесло. Он видел достаточно писем, залитых слезами – иногда его собственными, – чтобы прочувствовать всю глубину страданий Хантера.
В принципе, Джон догадывался, что подразумевал Хантер под словом «расшифровать». Грей знал, что Дензелл провёл в компании с Джейми Фрейзером довольно много времени, а стало быть, ему известно, что, живя в Париже, Фрейзер, помимо всего прочего, шпионил для якобитов. Слово «шпионил» неприятно напомнило о Перси, но Джон отбросил в сторону эту ассоциацию и поднёс бумагу к свету: а вдруг там окажется тайнопись уксусом или молоком – иногда можно было заметить слабые различия в том, как на поверхности бумаги отражается свет, хотя сами слова проступали только при нагревании.
Всё оказалось гораздо проще. На обратной стороне письма обнаружились едва заметные строчки, написанные карандашом. Небольшой абзац на латыни. Слова действительно оказались латинскими, но соединённые вместе, не имели смысла. Даже Хэл сумел бы распознать, что перед ним закодированное послание, хотя и не знал бы, как его расшифровать.
Вопреки серьёзности ситуации, Грей слегка улыбнулся. Это было зашифрованное сообщение, ключом к которому служило слово «друг».
Пять минут – и Джон получил адрес: Элмсуорт, Уилкинс-Корнер, Вирджиния.
– Отправим Уильяма, – сказал он Хэлу со всей уверенностью, на какую был способен. – Не волнуйся. Он привезёт Дотти к нам.

УИЛЬЯМУ БУДТО ПУШЕЧНЫМ ядром в грудь ударило. Он ощущал, как его рот открывался и закрывался, – механически, будто деревянные челюсти марионетки, – но какое-то время не мог издать ни звука.
– Это чудовищно, – наконец, сдавленно просипел он. – Сядь, папá. А не то ты сейчас упадёшь.
Мертвенно-бледный, его отец и правда выглядел словно марионетка с перерезанными верёвочками. Его рука дрожала, когда Уильям вложил в неё стакан бренди. Лорд Джон оглядел маленькую хижину, в которой Уильям проживал с Джоном Циннамоном, так, будто видел её впервые, затем сел и выпил бренди.
– Ладно, – сказал он, закашлялся и прочистил горло. – Всё не так плохо.
– Да уж, лучше некуда, – Уильям пристально поглядел на отца. – Как дядя Хэл?
Его собственное потрясение начинало утихать, хотя в груди по-прежнему ощущалась свинцовая тяжесть.
– Нетрудно представить, – сказал отец и глубоко, с хрипом, вдох. – Потерял голову, – сделав ещё один большой глоток, добавил уже не так хрипло. – Хочет немедленно отправиться за Дотти сам. Да оно и понятно. – Он снова отхлебнул бренди. – Да и я бы отправился. Однако сомневаюсь, что сэр Генри воспримет эту выходку с таким же пониманием. Война, знаешь ли.
И впрямь, война. Во вторник половина полка должна выдвинуться из Саванны и присоединиться к войскам Клинтона в Чарльз-Тауне. Свинцовая тяжесть в теле Уильяма переместилась ниже, и наконец дышать стало легче.
– Разумеется, я поеду, – сказал он и добавил более мягко. – Не волнуйся, папá. Я привезу её сюда.

– ПРОСТИ, – произнёс наконец Роджер. – Мне пришлось...
– Всё в порядке, – сказала Брианна, стараясь, чтобы её голос не дрожал. – Ты вернулся. Остальное неважно.
– Ну, это как посмотреть, – отозвался он с ноткой смеха в голосе. – От меня воняет, как от горелой помойки, и я не ел со вчерашнего дня.
Как подтверждение его слов, в животе у него громко заурчало, и Брианна, рассмеявшись, отстранилась от мужа.
– Пойдём, – сказала она и развернулась к своей лошади. – Когда доберёмся до дома, просто поздоровайся с детьми и иди мыться. А я попрошу у Хенрике чего-нибудь поесть...
– Поесть и побольше.
– ...и побольше. Идём же!
Брианна обнаружила Хенрике и Анджелину на кухне, где они что-то возбуждённо обсуждали с кухаркой. Они тут же округлили глаза и налетели на неё, засыпая вопросами. Видел ли мистер Маккензи сражение? Не ранен ли он? Что он рассказал о битве? Встречал ли он там генерала Прево или лорда Джона?
Бри показалось, что Анджелина ударила её под дых. Она знала, что лорд Джон участвовал в битве вместе с братом. Она просто не задумывалась о том, чтό это значит. Конечно, они сражались. Неважно, стрелял ли кто-нибудь из Греев сам или обнажал шпагу, – они, несомненно, отдавали приказы, что помогло поджечь фитили, в результате чего произошли взрывы и погибли американцы, осаждавшие город.
В памяти зазвучал голос лорда Джона, спокойный и ободряющий: «Мы – армия Его Величества. Мы знаем, что делать в подобных ситуациях».
Вся кровь отхлынула от лица Бри, и её бросило в холодный пот. Ей и в голову не приходило, что они решат, будто Роджер был с британской армией. Но, разумеется, именно так они и подумают.
Также ей не приходило в голову, что люди, которых она знала, которые ей нравились, которыми она восхищалась, всего несколько дней назад убивали других людей, к которым она испытывала те же чувства. Перед глазами Бри всплыла холодная, зловонная темнота палатки, где в свете фонаря лежал мёртвый Казимир Пуласки, и она сжала правую руку в кулак, как будто снова почувствовав ноющие мышцы и плёнку пота между карандашом и кожей, когда она всю ночь рисовала, запечатлевая печаль, скорбь, ярость и любовь солдат, пришедших попрощаться.
Pożegnanie [Прощайте (польск.) – прим. перев.].
Она сумела-таки попросить, чтобы кто-то принёс еду и подготовил ванну для Роджера, и поднялась в свою комнату, при каждом шаге осторожно опуская ногу на ступеньку. Сброшенная одежда Роджера валялась на полу у окна, и в воздухе витал едкий запах войны.
Бри аккуратно подобрала то, во что превратился чёрный костюм Роджера. Одежда была грязной, от плеч до колен забрызгана глиной, а с подола сюртука, едва она его встряхнула, посыпался серый песок. Спереди на сюртуке засохло большое заскорузлое пятно, по цвету мало отличавшееся от чёрного сукна, но, когда она промокнула пятно влажной тряпкой, ткань окрасилась красным и от неё потянуло слабым мясным запахом крови.
В нагрудном кармане лежало что-то маленькое и твёрдое. Она засунула внутрь палец и вытащила коричневатое нечто, которое оказалось зубом – расщеплённым, гнилым, без половины корня.
Скривившись от отвращения, она положила зуб на стол и снова занялась сюртуком: в кармане было что-то ещё, какая-то бумага.
Это оказалась коротенькая записка, сложенная пополам и склеившаяся из-за крови, пропитавшей сюртук, но кровь высохла, и Брианна смогла аккуратно разделить края лезвием перочинного ножа.
Удивляться уже было нечему: запах порохового дыма Брианна почувствовала, когда обнимала Роджера. Однако кровь придавала событиям осязаемости. Её муж не просто находился рядом с битвой – он участвовал в сражении, и Бри не могла решить, какое чувство в ней преобладает: злость или страх от этой мысли.
– Да что с тобой такое? – пробормотала она себе под нос. – Зачем, ради всего святого?
Брианна разлепила листок наполовину – этого оказалось достаточно, чтобы увидеть своё имя. Очень осторожно она разделила до конца покрытое засохшей кровью письмо и разложила испачканную, смятую бумагу на столе.
«Моя любимая Бри…
Прости меня. Я не стремился оказаться здесь, но у меня такое чувство, что именно здесь мне и дόлжно быть. Никто не взывал, как в Библии: «Кого Мне послать? И кто пойдёт для Нас?» – но я почувствовал что-то схожее, и таким же был мой ответ».
Брианна медленно села на кровать со свежим, нетронутым, таким мирным стёганым покрывалом и чистейшими подушками и перечитала записку ещё раз. Несколько минут она сидела и медленно, глубоко дышала, стараясь успокоиться.
Она не так хорошо знала Библию, но этот отрывок помнила: он звучал по крайней мере раз в год во время мессы, и молодой священник, преподававший религию у неё в школе, цитировал его, беседуя с восьмиклассниками о призвании.
Отрывок из книги Пророка Исайи; история, в которой пророка пробуждает ото сна ангел, прикасающийся к его устам горячим углём, дабы очистить его, сделать способным нести слово Божие. Бри вроде бы знала, что произошло дальше, но всё же встала и по безмолвному коридору направилась в библиотеку, где на полке (это она знала точно) видела Библию. Книга была на месте – красивая, в превосходном чёрном кожаном переплёте; Бри села и без труда нашла то, что искала.
«Книга пророка Исаии, глава 6, стих 8:
И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдёт для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня».
Она чувствовала, как двигающиеся губы повторяют: «Пошли меня», – но слова звучали только у неё в голове.
«Пошли меня».
Она так и сидела с тяжелой открытой книгой на коленях. Ладони вспотели, но пальцы словно застыли, и ей с трудом удалось перевернуть страницу.
«И сказал я: надолго ли, Господи? Он сказал: доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет».
– Господи Иисусе, – прошептала она.
Роджер услышал этот зов и ответил на него. Она с трудом сглотнула комок, застрявший в горле.
– Тупица… – прошептала она, имея в виду себя, а не Роджера.
Она обещала сделать всё возможное, чтобы помочь мужу, если он уверен, что быть священником – его истинное призвание. В школе её учили святые отцы и монахини – она понимала, что значит призвание. Но на деле оказалось, что нет.
«Прости меня», – написал он ей.
– Нет, это ты меня прости, – произнесла она вслух и, закрыв книгу, несколько минут сидела, уставившись в огонь.
Вокруг неё стояла тишина, окутывавшая дом в этот мирный час: обычная суета перед ужином ещё не началась.
Она представляла себе, как Роджер занимается тем же, чем занимался в Ридже, но уже имея на то формальное право: слушает людей, которым необходимо, чтобы кто-то их выслушал, даёт советы нуждающимся в них, утешает умирающих, крестит детей, женит людей и хоронит их... Но она и вообразить не могла, как он утешает людей, умирающих на поле боя, под пушечные залпы, а затем хоронит их и возвращается домой окровавленный, да ещё и с чьими-то выбитыми зубами в кармане. Но что-то к нему воззвало, и он последовал за этим зовом.
И он, слава Богу, вернулся к ней. Вернулся, потому что она ему нужна. Бри очень медленно выдохнула и, поднявшись, поставила Библию на место.
«Кого Мне послать? И кто пойдёт для Нас?»
– Что ж, вопрос риторический, – произнесла она. – Ведь больше некому за него это сделать, верно?
Она глубоко вдохнула – в открытое окно врывался чистый морской воздух.
«Пошли меня».

Саванна
ОСАДУ СНЯЛИ, и, если не считать пробоин в стенах от пушечных ядер и небольших возгораний в домах, расположенных ближе всего к месту боевых действий, город от сражения практически не пострадал. Саванна всегда благоденствовала, и её благополучие было налицо и сейчас, поскольку люди без особой суеты возвращались к повседневной жизни.
Джон Грей снова поднял носовой платок, который во второй раз уронила миссис Флёри, и с поклоном его вернул. Вряд ли она флиртовала (а если и флиртовала, то выходило у неё весьма неуклюже), к тому же дама была старше лорда Джона на добрую четверть века, и хотя она всё ещё была остра на язык, а от её цепкого взгляда не ускользала ни одна мелочь, но днём, во время полуденного чаепития, Джон заметил, как звякала ложечка на её блюдце, когда она брала свою чашку.
Если её руки и страдали от старческого тремора, то разум оставался крепким.
– А вон та девица, – поджав губы, кивком указала она в сторону Амарантус, которая в другом конце комнаты беседовала с незнакомым Джону молодым человеком. – Кто она?
– Виконтесса Грей, мэм, – учтиво ответил лорд Джон. – Невестка моего брата.
Миссис Флёри прищурила красноватые веки, получше разглядывая гостью.
– И где же её муж? – поинтересовалась она.
Как всегда, при упоминании о Бене у Грея ёкнуло внутри, но он не подал виду.
– Мой племянник имел несчастье попасть в плен к мятежникам в Брендивайне, мэм. С тех пор мы почти ничего о нём не слышали, однако питаем надежду на скорое его возвращение.
Даже если ситуация в ближайшее время не разрешится… Хэл больше не мог выносить неопределённости. В любом случае, скоро ему придётся написать обо всём Минни.
– Хм. – Пожилая леди нацепила лорнет (да, действительно, рука трясётся, как у паралитика: Джон видел, как дрожит цепочка, на которой висел лорнет) и вперила взгляд в Амарантус.
– Вам не кажется, что юная леди не слишком убивается по своему супругу?
Честно говоря, дама была права, но у Грея не было ни малейшего желания обсуждать жену племянника с миссис Флёри, которая пользовалась преимуществами своего вдовьего статуса и сплетничала без зазрения совести.
– Она всего лишь храбрится, – сказал он. – Позвольте, я принесу вам ещё чашечку чая, мэм.
Направляясь за чаем, он ухитрился пройти на расстоянии слышимости от болтавших друг с другом Уильяма и Амарантус. Они стояли под большим портретом покойного мистера Флёри, изображённого в парике и бархатном костюме сливового цвета – преуспевающий торговец во всей своей красе, хотя это прекрасное впечатление было слегка подпорчено попыткой художника добавить к худощавой фигуре мистера Флёри солидное брюшко: для этого пришлось наспех менять позу мистера Флёри, и, поскольку новый образ был весьма неумело написан поверх прежнего, создавалось впечатление, что у джентльмена появилась призрачная третья нога, которая маячила прямо над левым ухом Уильяма.
В том, как стояли Уильям и Амарантус, не было ничего неприличного, но лорд Джон всем своим существом ощущал, как сильно их друг к другу тянет. Это было видно хотя бы по тому, как они старательно избегали малейших прикосновений.
Когда Грей проходил мимо них, Уильям как раз подавал Амарантус блюдечко с пирожным, и девушка взяла его с необычайными предосторожностями, словно молодой человек только что выбрался из уборной, в которую перед тем свалился. Уильям же улыбался ей, глядя в глаза с таким выражением, что его мог бы разгадать любой, а уж тем более, – Амарантус.
«Господи Иисусе! Неужели они... Может, и нет, но, чёрт побери, они только об этом и думают. Причём оба».
Это заставляло тревожиться, и на то были причины. Во-первых, лорд Джон относился к Амарантус с большой симпатией. И, как приёмный отец, он хотел надеяться, что хорошо воспитал Уильяма и что тот не стал бы добиваться расположения замужней женщины, которая к тому же была женой его собственного двоюродного брата.
Но Грей слишком хорошо знал, насколько силён зов плоти. И в данном случае влечение было настолько очевидным, что миссис даже Флёри обратила на него внимание.
– Джон, – прозвучал мягкий голос позади, и Грей замер.
– Персиверанс, – отозвался Джон, качая головой, когда к нему с улыбкой подошёл его бывший сводный брат. – Твоё имя в высшей степени тебе подходит [Perseverance (англ.) – настойчивость – прим. перев.].
– Отлично выглядишь, Джон, – сказал Перси, проигнорировав выпад. – Тебе всегда был к лицу синий бархат. Ты помнишь костюмы, которые мы надели на свадьбу наших родителей?
Перси улыбался – одними глазами, мягкими, карими, в их глубине плясали искорки. К удивлению, – и немалой досаде! – Грей ощутил, как от этой улыбки искра пробежала по позвоночнику и тут же шевельнулась в яйцах.
Да, чёрт возьми, Грей не забыл ту свадьбу и те костюмы. А ещё он вспомнил, – чего Уэйнрайт и добивался! – как стоял рядом с будущим сводным братом в церкви, когда мать выходила замуж за отчима Перси, как, скрытые длинными полами камзолов из тёмно-синего бархата, их руки соприкоснулись, пальцы медленно переплелись, и само это прикосновение было обещанием. Обещанием, которое Перси, мать его так, сам же и нарушил!
– Что тебе нужно, Персиверанс? – напрямик спросил Джон.
– О, мне много чего нужно, – теперь улыбка заиграла у Перси и на губах. – Но самое главное… Я хочу поговорить с Фергюсом Фрейзером.
– Ты уже говорил, – Грей поставил недопитый бокал на поднос проходящего мимо слуги. – Возле Кориэллз-Ферри. Я слышал ваш разговор, – добавил он. – Тогда Фергюс Фрейзер послал тебя куда подальше, и сомневаюсь, что он передумал. Кроме того, неужели ты воображаешь, что я, чёрт побери, хоть как-то мог бы повлиять на его решение, даже если бы захотел?
Улыбка не исчезла с лица Перси, но его глаза иронично сощурились: он явно счёл ответ Грея за шутку.
– Как-то летом, на обеде у миссис Прево, я имел удовольствие познакомиться с твоим сыном.
«Нет, ради Бога, нет! Проклятье, только не это!»
– И, хотя некоторое время назад в Чарльз-Тауне я действительно снова встретился с мистером Фергюсом Фрейзером, однако во время переговоров перед Монмутским сражением я также имел честь лицезреть вблизи генерала Фрейзера.
– И что с того? – Грей сохранил на лице любезную улыбку, хотя прекрасно понимал, что Перси по глазам может прочесть его мысли.
Перси моргнул, кашлянул и отвёл взгляд, устремив его на призрачную ногу мистера Флёри.
– Перси, отвали! – беззлобно послал его Грей и отправился за чаем для миссис Флёри.
Грей спиной ощущал, что Уэйнрайт неотрывно на него смотрит, и от его взгляда возникло чуть тревожное волнение и лёгкое сексуальное возбуждение, от которого бросило в жар. Много лет прошло с тех пор, как Перси прикасался к нему, но Джон это помнил. Живо.
Он решительно отогнал это чувство. Ни физическое обаяние Перси, ни его неуклюжий шантаж на Джона не подействуют. Но предположим, Уэйнрайт всё-таки решит рассказать каждому встречному-поперечному, что Уильям поразительно похож на одного шотландца, генерала мятежников? На короткое время вспыхнут сплетни, но Уильям оставил армию и при этом графом быть не престал. Нет, на самом деле его положению ничто не угрожает. И, если кто-нибудь начнёт задавать Уильяму вопросы, ему всего лишь нужно будет одарить оппонента ледяным взглядом и проигнорировать.
Однако Грей собирался выяснить, чтό Перси задумал и зачем ему это надо. По спине снова пробежала жаркая струйка, будто кто-то вылил ему за шиворот горячего кофе.
На другом конце комнаты он увидел, как Амарантус длинным указательным пальчиком мягко постукивала по груди Уильяма, по-видимому, привлекая к чему-то его внимание.



ЕЁ ПАЛЕЦ ЛЕГОНЬКО УПЁРСЯ в самого крупного из жуков, вышитых на жилете, – двухсполовинойдюймового, ярко-жёлтого шёлкового монстра с чёрными рожками. И, разумеется, с крошечными красными глазками.
– Dynastes tityus, – одобрительно произнесла она. – Восточный жук-геркулес.
– В самом деле? – рассмеялся Уильям. – Если я не ошибаюсь, Dynastes tityus означает «Непокорный титан». Был ли Геракл титаном?
– Конечно, он был вылитый титан, разве нет? – Приподняв бровь, Амарантус наклонила голову.
Брови у неё были темнее, чем волосы, округлые, но чётко очерченные.
– Да. Возможно, человек, давший название этому существу, именно это и хотел сказать… Но почему «непокорный»? Жук ведёт себя как бунтарь? – Он опустил взгляд на свою грудь – и на тонкий указательный палец Амарантус.
На её безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо, и Уильям глубоко вдохнул, отчего её указующий перст слегка погрузился в шёлк цвета охры. Она улыбнулась и медленно убрала руку.
– Что касается жука, я бы не сказала. Но ты ведь – другое дело, а?
– Я? Ты о чём?
– Я о том, что ты же не собираешься подстраивать свою жизнь в угоду ожиданиям других людей. Верно?
Это было сказано настолько в лоб, что Уильям даже растерялся, но, с другой стороны, Амарантус и правда была поразительно прямолинейна.
– Твоим ожиданиям? – спросил Уильям.
– Ах, нет, – на её щеках заиграли ямочки. – Я ничего не жду, Уильям. Ни от тебя, ни от кого другого.
Амарантус секунду помолчала и подняла на него взгляд. Сегодня на ней было фиолетовое атласное платье, и оттого её глаза казались серыми и прозрачными, будто капли дождя на оконном стекле.
– Или ты о том скромном предложении, которое я тебе сделала?
Несмотря на происходящую в нём внутреннюю борьбу, он улыбнулся, когда она упомянула Джонатана Свифта с его «Скромным предложением» [Речь идёт о сатирическом памфлете Джонатана Свифта «Скромное предложение, имеющее целью не допустить, чтобы дети бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сделать их полезными для общества». В своём произведении Джонатан Свифт выступает с предложением продавать детей ирландских бедняков для употребления в пищу представителями высших слоёв английского общества. Его название стало в английском языке крылатой фразой. – прим. перев.]. Хотя, по правде говоря, её собственное предложение было почти таким же шокирующим, как сатирический памфлет Свифта, пропагандирующий поедание младенцев как средство от бедности.
– Да, я как раз об этом.
– Приятно знать, что ты размышляешь над такой возможностью, – сказала Амарантус.
Ямочка с её щеки исчезла, но в голосе отчётливо звучали игривые нотки.
Уильям открыл было рот, собираясь всё отрицать, но, несмотря на то, что он твёрдо отказывался даже думать о её возмутительной сделке, Уильям осознавал, что у его тела есть свои соображения на этот счёт и оно теперь сообщало ему о своих столь же твёрдых выводах.
Он кашлянул и небрежно оглядел комнату. Папà разговаривал с французским дипломатом и, слава Богу, в их сторону не смотрел.
– Что ж... – Уильям прочистил горло и сложил руки за спиной. – Не уверен, что я прямо «размышляю» над этим, впрочем, в данный момент это вообще не имеет значения. Сегодня днём я пришёл повидаться с тобой и…
– Вот как? – Амарантус выглядела довольной.
– …сообщить, что утром я уезжаю, и одному Богу известно, когда вернусь.
Уильям с сожалением увидел, что довольное выражение с её лица как ветром сдуло, но что он мог поделать?
– Идём, – коснулся он её руки, подбородком указав в сторону французских дверей, открытых в сад. – Я объясню причину.
Мгновенно уловив перемену его настроения, Амарантус слегка кивнула.
– Только не вместе, – сказала она. – Я пойду первой. А ты пока выпей чего-нибудь, затем выйди через парадную дверь и обойди дом.

НАКОНЕЦ ОН ЕЁ нашёл: она оказалась в дальнем уголке огромного сада миссис Флёри, где созерцала маленький грот, в котором каменный амурчик мочился на жабу, сидевшую посреди резного каменного бассейна. Под струёй воды круглые жабьи глаза блестели чёрным.
– Жаба живая, – заметила Амарантус, мельком взглянув на Уильяма, и тут же снова повернулась к земноводному. – Какой-то вид Scaphiopus. Они живут в основном под землёй, но очень любят воду.
– Оно и видно, – отозвался Уильям, но не позволил отвлечь себя и без обиняков рассказал о письме, которое дядя Хэл получил от Дензелла Хантера.
Амарантус побледнела и плотнее запахнула накидку, словно её внезапно пробрал озноб.
– Ох, нет! Нет! Вот бедняжка!
К удивлению Уильяма, глаза Амарантус наполнились слезами. Но потом он вспомнил, что у неё тоже есть ребёнок, и, должно быть, она сразу же представила себе, каково было бы потерять Тревора, да ещё и таким ужасным образом.
– Да, – сквозь ком в горле произнёс он. – Это чудовищно. Естественно, дядя Хэл хочет, чтобы Дотти вернулась: здесь он сможет о ней позаботиться и защитить её. Поэтому я уезжаю, чтобы привезти кузину сюда.
– Ну конечно. – Голос Амарантус был непривычно хриплым, и она тихим аккуратным «кхм» прочистила горло, затем выпустила из рук полы накидки и выпрямилась. – Я рада, что твоя кузина вернётся в свою семью: страшно оказаться одной после такой ужасной потери… Как думаешь, сколько времени займёт поездка?
– Не знаю, – ответил Уильям. – Если всё пройдет гладко, возможно, месяц, может, полтора… Если нет – ну, там, вмешаются болезнь, плохая погода, дорожные неурядицы… передвижение войск... – Как обычно, он ощутил лёгкий укол при мысли о том, как хорошо принадлежать к армии, и о том чувстве целеустремлённости, которое она воплощала. – Всё может затянуться.
Амарантус кивнула. Внезапно жаба раздула горло и издала громкое, звучное «КУАК»! Затем квакнула ещё несколько раз, а Уильям и Амарантус с удивлением наблюдали за зверюгой. Высказав своё возмущение, жаба бросила на парочку обвиняющий взгляд, шаркая лапами, выбралась из чаши фонтана и скрылась под зелёными листьями какого-то растения.
Заворожённые этим зрелищем, Амарантус хихикнула, а Уильям улыбнулся. Напряжение между ними спало, и совершенно естественным движением он потянулся, чтобы поправить накидку у неё на плечах. Столь же естественно она шагнула в его объятия, и никто не смог бы сказать ни тогда, ни позже, чьей идеей был этот поцелуй… А уж тем более то, что за ним последовало.

ДЖОН ЦИННАМОН НАВЬЮЧИЛ седельные сумки Уильяма на кобылу, затем пристально её осмотрел. Прищурив глаза, он обошёл вокруг животного, попытался приподнять переднюю ногу, чтобы затянуть подпругу, но в результате лишь ослабил её, и, в целом, все его действия только нервировали лошадь. Циннамон был несколько смущён тем, что его пришлось спасать от военно-морских вербовщиков из Сан-Доминго, и после этого злоключения он особенно старался причинять как можно меньше неудобств.
– Лошадь у меня смирная, но может лягнуть, если ты не перестанешь ей досаждать.
Неуклюжая заботливость индейца забавляла и одновременно умиляла Уильяма. Он знал, что Циннамон хотел поехать с ним: судя по всему, индеец сомневался, что Уильям в одиночку справится с задачей и вернёт Дотти, избежав при этом ареста, виселицы или случайной смерти от рук разбойников с большой дороги. Но желание получить законченный портрет перевесило.
– Всё будет хорошо, – Уильям хлопнул Циннамона по плечу и наклонился подтянуть подпругу. – К тому времени, когда я доберусь до Вирджинии, считай, начнётся зима. Армии зимой не воюют. По своему опыту знаю: сам служил.
– Да, imbécile [слабоумный, дурак (фр.) – прим. перев.], – почти с нежностью ответил Циннамон. – Я помню. Или ты забыл, как рассказывал мне, что незадолго перед тем, как ты ушёл из армии, немецкий дезертир треснул тебя по голове и сбросил в овраг, где ты чуть не помер, а выжил только потому, что тебя спас твой кузен-шотландец, которого ты ненавидишь?
– У меня нет ненависти к Йену Мюррею, – бесстрастно ответил Уильям. – В конце концов, я обязан ему жизнью.
– Именно поэтому ты его и ненавидишь, – парировал Циннамон и протянул Уильяму свой лучший нож в расшитых бисером ножнах. – А ещё за то, что хочешь его жену. И лучше не говори, что всё будет хорошо. За то время, что я тебя знаю, не раз видел, в какие переделки ты ухитряешься вляпаться. Ежедневно буду ставить свечку Пресвятой Деве, пока ты не вернёшься со своей кузиной.
– Merci beaucoup [Большое спасибо (фр.) – прим. перев.]. – В голосе Уильяма сквозил явный сарказм. – Правда, тебе это не по средствам.
Но поблагодарил он искренне, и Циннамон ухмыльнулся.
– Ты захватил плащ потолще да потеплее? И шерстяные панталоны, чтобы яйца не мёрзли?
– За своими яйцами присматривай, – посоветовал ему Уильям, ставя ногу в стремя. – Веди себя хорошо и делай всё, что велит моя сестра.
Циннамон округлил глаза и истово перекрестился.
– Думаешь, я бы посмел её ослушаться? – сказал он. – Она такая грозная. Красивая, – задумчиво добавил он, – но большая и опасная. Кроме того, хочется, чтобы на портрете я был похож на самого себя. Если я её разозлю... – Скосив глаза, он высунул язык из уголка рта.
Рассмеявшись, Уильям убрал нож за пояс, похлопал по ножнам и взялся за поводья.
– И поделом тебе будет, болван. Adieu! [Прощай (фр.) – прим. перев.]
Циннамон покачал головой.
– Au revoir [До свидания (фр.) – прим. перев.], – на полном серьёзе поправил он. – Et bon voyage! [И счастливого пути! (фр.) – прим. перев.]

НЕ СЧИТАЯ НЕСКОЛЬКИХ ЛИВНЕЙ и одного ненастного, дождливого дня, погода благоволила, и дороги были сносными. А что касается армий, то…
Уильям должен был найти Дотти и вернуть её домой. О её муже, который, скорее всего, по-прежнему считался сбежавшим военнопленным, не было сказано ни слова. Существовала вероятность, что Дензелл Хантер находится сейчас в Вирджинии вместе с Дотти, но если нет… Уильям хорошо знал и свою кузину, и её мужа. Стоит Хантеру убедиться, что его жена в безопасности, он, подчиняясь воинскому долгу и личным воззрениям, наверняка вернётся в Континентальную армию. Дядя Хэл показал официальные депеши и поделился с Уильямом информацией о расположении британских и американских войск, которую генерал Прево считал достоверной. Приближалась зима, и на севере все военные действия практически прекратились. Сэр Генри Клинтон после Монмута носу не казал из Нью-Йорка, а Джордж Вашингтон, согласно донесениям (дядя Хэл считал, что им можно доверять), по-прежнему держал основную часть своего войска на зимних квартирах в Нью-Джерси.
Однако один из генералов Вашингтона… Линкольн (тот, кто предпринял неудачную осаду Саванны), отправился со своими полками на север и в настоящее время удерживал Чарльз-Таун, а Клинтон как раз хотел этот город захватить.
– Итак, по последним данным, сэр Генри намеревался перебросить четырнадцати тысяч человек на юг и рассредоточить их вдоль побережья, чтобы занять Чарльз-Таун, как только «лягушатники» Д'Эстена уберутся из Нью-Йорка, но ему пришлось отправиться на защиту Ньюпорта, куда французишки направились потом. – Дядя Хэл просмотрел небольшую стопку депеш, вглядываясь в неё сквозь свои узенькие очки для чтения. – И вдруг эти чёртовы лягушатники появляются тут! Ты сказал, что, вроде бы видел самого Д'Эстена?
– Своими собственными глазами, – заверил Уильям, и дядя фыркнул.
– И нам известно, что Линкольн после провала осады покинул здешние места, чтобы захватить Чарльз-Таун, а этот город – своего рода камень преткновения на пути Клинтона, – вставил лорд Джон.
– Учитывая, что приближается зима, планам сэра Генри могут помешать погодные условия… и такая незначительная проблема, как размещение его четырнадцатитысячного войска… Ну, это если Бенджамин Линкольн не окажет ему любезность и не сдаст Чарльз-Таун без промедления. В данных обстоятельствах я понятия не имею, что тебя ждёт, если ты поедешь через Чарльз-Таун… или окажешься где-то поблизости от него… Но...
– …но стократ быстрее ехать через Чарльз-Таун, чем делать вокруг него крюк, –улыбнувшись, закончил Уильям. – Не волнуйся, дядя. Я доберусь до Вирджинии быстро-быстро.
Лицо дяди Хэла, омрачённое усталостью и беспокойством, расплылось в одной из тех редких, но очаровательных улыбок, которые заставляют уверовать, что всё сложится наилучшим образом, потому что мир, конечно же, не может перед ним устоять.
– Знаю, Вилли, – с нежностью произнёс он. – Спасибо тебе.
Итак, Уильям отправился выполнять задание с горячим сердцем, в крепких сапогах, на хорошей лошади и с кошельком, туго набитым золотом: дядя Хэл желал быть уверенным, что, возвращая Доротею в отцовские объятия, племянник в чём не будет нуждаться. Дядя Хэл ни словом не обмолвился о Дензелле Хантере и его роли в спасательной экспедиции, зато о нём упомянул лорд Джон.
– Понятное дело, Дензелл – квакер, – сказал он Уильяму, когда они остались наедине. – Но он также хирург в Континентальной армии. И вдобавок беглый военнопленный: он же признался, что нарушил условия своего освобождения. Вполне вероятно, Хантер сейчас с Вашингтоном, то есть он, скорее всего, в Нью-Джерси. И если это действительно так, то, чёрт возьми, пусть он там и остаётся. Главное, немедленно верни домой Доротею, что бы она тебе ни говорила. Или ни делала.
– Она же теперь квакерша, верно? – спросил Уильям. – Значит, не станет прибегать к насилию.
Лорд Джон смерил Уильяма взглядом.
– Почему-то я сомневаюсь, что религиозные убеждения Доротеи возьмут верх над фамильной склонностью к своеволию. Или, чёрт побери, ты забыл, кто её отец?
– М-хм, – дипломатично промычал Уильям.
На самом деле, он хорошо помнил, что в последний раз, когда он заявил молодой женщине-квакерше (и не кому иному, как кровной сестре Дензелла Хантера!), что она не осмелится его ударить, та отвесила ему пощёчину. А ещё обозвала петухом, и это весьма серьёзно задело его за живое.
Во время обсуждения планов по спасению Дотти Уильям меньше всего думал о её муже, а даже если бы о нём и задумался, то пришёл бы к тому же выводу, что и папà с дядей Хэлом. Но решил, что надо будет всё-таки сообщить Дензеллу о местонахождении Дотти и её самочувствии.
Уильям ощущал себя доблестным героем (совсем чуть-чуть!) – сентиментальным и великодушным. Во многом это было связано с его нынешними чувствами к Амарантус, такими запутанными, однако чрезвычайно приятными. С одной стороны, он отчаянно жалел, что не воспользовался беседкой миссис Флёри, чтобы осуществить первый шаг плана, который предложила ему Амарантус. С другой стороны, был рад, что он этого не сделал.
На самом деле он не довёл дело до конца, в основном, из-за ребёнка Дотти и реакции Амарантус на известие о смерти малышки: ребёнок вдруг стал для него чем-то абсолютно реальным. До того как он увидел внезапные слёзы невестки, Уильям, конечно же, ощущал всю печаль сложившейся ситуации, но печаль скорее абстрактную, не касающуюся его лично. И лишь когда Амарантус залилась слезами, оплакивая мёртвое дитя, Уильяма неожиданно накрыло мучительное осознание того, что девочка, крохотная Минерва Джой, была реальным человеком и её смерть тяжело ранила тех, кто её любил, – пусть и так недолго.
Нежность, порождённая этой мыслью, наравне с вожделением сподвигла его прикоснуться к Амарантус, слиться с ней в поцелуе.
И сейчас он дотронулся до своих губ тыльной стороной ладони. То был странный поцелуй, такой… удивительный. На те несколько мгновений, когда их губы соединились, когда они, прильнув друг к другу, распаляли себя в мокром, промозглом саду, между ними словно установилась тайная связь – как будто теперь он каким-то непостижимым образом познал Амарантус.
И он, чёрт возьми, хотел познать её гораздо глубже… Как и она его. В какой-то момент Уильям скользнул рукой по длинному обнажённому бедру под её юбками, и, накрыв ладонью её холмик, ощутил чудесную припухлость и увлажнённость: её тело горело желанием. Вспомнив об этом, он непроизвольно потёр о ладонь подушечками подрагивающих пальцев.
Уильям сглотнул и попытался выбросить из головы воспоминания об Амарантус. Сейчас не до этого.
Но нежность осталась, как и мысль о ребёнке. Вот почему он тогда удержался и не дошёл до конца. Потому что внезапно осознал: его действия могут привести к появлению на свет реального живого существа.
Он решил, что как-то несправедливо взвалить на это живое существо такое же бремя, которое – заслуженно или нет – приходится нести ему самому.
«Но если бы я женился на ней и не уехал, когда бы она забеременела… мой сын… (Господи, подумать только, – мой сын!) …всё равно унаследовал бы титулы и поместья Элсмира и Дансени, пусть и потом, когда он подрастёт. Я бы подготовил мальчика, научил его… Господи!..»
Уильям яростно потряс головой, отгоняя эти мечты, пытаясь от них избавиться. Мысль была новой, пугающей… и в какой-то степени приятно будоражила. Отбросив её в сторону, он снова вернулся к воспоминаниям об Амарантус и её округлых светлых бровях, журчащей воде, острому запаху травы и блестящих чёрных глазах бдительной жабы.
Он едва замечал мили, проносящиеся под копытами его лошади, и остановился, только когда темнота густой пеленой накрыла дорогу.

УИЛЬЯМ ОСТАНОВИЛСЯ НА ночлег в деревушке, милях в тридцати к северу от Ричмонда. Он чувствовал, как его тянет в Маунт-Джосайю: буквально в нескольких милях отсюда проходила дорога, которая привела бы его туда. На миг он мысленно оказался на плантации, словно сидел на разрушенной террасе с Маноке и Джоном Циннамоном, лакомясь жареным сомом и свининой, закопчённой в яме, и ощущая слабый сладковатый аромат табака, что принёс вечерний ветерок.
Уильям на мгновение задумался, не отвезти ли Дотти на некоторое время туда. Близились холода, дожди участились. Без сомнения, женщине, недавно потерявшей ребёнка и ослабленной болезнью, не стоило неделями скакать на лошади сквозь бурю и месить грязь. И, если Маноке всё ещё на плантации, вдвоём с индейцем они с лёгкостью могли бы отремонтировать часть дома в достаточной степени, чтобы там можно было жить…
Нет. Это всего лишь фантазия, рождённая его собственным желанием спокойно посидеть на своей разрушенной террасе и обо всём поразмыслить. Он должен как можно скорее привезти Дотти к дяде Хэлу: там, в кругу семьи, о ней позаботятся, и она поправится. «Или же, – тихонько прозвучал предательский голосок в глубине его сознания, – возможно, тебе просто невтерпёж снова увидеть Амарантус».
– И это тоже, – вслух согласился Уильям и пришпорил коня, ускоряя его бег.
Денег ему хватало, чтобы нанять для Дотти карету, но это при условии, что карета найдётся. Поселение Уилкинс-Корнер состояло из четырёх домов и могло похвастаться тремя волами, одним мулом и небольшим стадом коз, а также одной-двумя свиньями. Уильям задал несколько вопросов женщине, доившей козу, и в результате попал прямо к дверям Фиэр-Года Элмсуорта [Fear God – Богобоязненный (англ.) – прим. перев.].
Фиэр-Год Элмсуорт оказался совершенно глухим джентльменом за восемьдесят, однако его гораздо более молодая жена (ей было всего около шестидесяти) смогла, прокричав старику в ухо с расстояния двух дюймов, втолковать ему, кто такой Уильям и что ему надо.
– Доротея, говорите? – Уставившись на Уильяма, мистер Эллсуорт приподнял кустистую бровь. – Что ему от неё нужно?
– Я! Её! Кузен! – наклонившись к пожилому джентльмену, проорал Уильям.
– Кузен? Кузина? – Старик посмотрел на свою жену в поисках подтверждения этому неправдоподобному заявлению и, получив его, покачал головой. – Ты совсем на неё не похож.
Уильям обернулся к жене хозяина.
– Пожалуйста, объясните своему мужу, что отец Доротеи – мой дядя, а его брат – мой отчим.
Женщина вроде бы расслышала его слова, но генеалогические хитросплетения явно сбили её с толку: нахмурившись, хозяйка дома открыла рот и тут же его закрыла.
– Бог с этим, – едва сдерживаясь, произнёс Уильям. – Пожалуйста, просто скажите Доротее, что я здесь.
– Доротеи здесь нет, – отозвался мистер Элмсуорт, каким-то образом уловив смысл сказанного.
Затем он озадаченно взглянул на свою жену.
– Или она здесь?
– Нет, её здесь нет, – ответила миссис Элмсуорт с таким же озадаченным видом.
Уильям глубоко вздохнул и решил, что вытрясти из миссис Элмсуорт всю душу в поисках ответа было бы не по-джентльменски.
– Ну и где же она? – вежливо поинтересовался он.
Миссис Элмсуорт удивилась.
– Ну как же, приехал её брат и забрал её. Почти месяц назад.

УИЛЬЯМ МАШИНАЛЬНО кивнул в ответ миссис Элмсуорт, но, когда до него дошёл весь смысл сказанных слов, дёрнулся, как ужаленный.
– Брат, – настороженно повторил он, и старики кивнули. – Её брат. Как его звали?
Мистер Элмсуорт, который теперь раскуривал свою глиняную трубку с длинным мундштуком, на секунду вынул её изо рта и произнёс: «А?»
– Он не знает, – виновато качая головой в чепце, сказала миссис Элмсуорт. – Когда пришёл этот человек, я работала в саду, а к тому времени, как я вернулась домой, они вместе уехали. Доротея оставила учтивую записку. Она поблагодарила нас за заботу, но не упомянула имени брата, а муж у меня совсем глухой – и о чём они говорили, не понял. Только то, что они показывали ему знаками.
– А.
«Возможно, мистер Элмсуорт всё понял неправильно, – размышлял Уильям, – но это вполне мог быт Генри». Когда Уильям в последний раз видел Генри Грея, тот жил в Филадельфии с очень красивой негритянкой (то ли вдовой, то ли нет) в её собственном доме и медленно поправлялся после ранения в живот. Ему сделали операцию, в результате чего он потерял пару футов кишок. Уильям предположил, что Дензелл, направляясь в Нью-Джерси, остановился в Филадельфии и сообщил Генри, где находится Доротея. Да, он мог попросить брата съездить за ней, либо это было решение самого Генри.
Однако Уильяма осенила внезапная мысль, и, набрав в лёгкие воздуха, он наклонился поближе к волосатому уху мистера Элмсуорта и гаркнул:
– Он был в форме?!
Мистер Элмсуорт вздрогнул и выронил трубку, которая, к счастью, не разбилась: жена успела её подхватить.
– Ради Бога, молодой человек, – укоризненно произнёс он. – Негоже кричать в помещении. Мне сызмальства не раз это втолковывали.
– Простите великодушно, сэр, – ответил Уильям, немного понизив голос. – Видите ли, у миссис Хантер... два брата. Теряюсь в догадках, который из них это мог быть?
Генри комиссовали по инвалидности, но его старший брат Адам, средний из трёх кузенов Уильяма, служил капитаном пехотного батальона.
Миссис Элмсуорт ахнула и высоким пронзительным голосом принялась расспрашивать своего мужа. В конце концов, ей удалось добиться от него довольно расплывчатого ответа. По его словам, молодой человек был одет в какую-то форму, хотя в наши дни так много людей ходят с оружием, в цветных бриджах и с диковинными бляхами, что точнее сказать трудно.
– Видишь ли, мы далеки от мирской суеты, – объяснил он Уильяму. – Мы ведь квакеры, знаешь ли. Мы держимся подальше от армий и не пользуемся оружием. Ну, не считая охоты. Охота – это позволительно. Людям нужно есть, знаешь ли, – добавил он, бросив на Уильяма слегка обвиняющий взгляд.
Поскольку выбора не было, Уильям держал себя в руках, и его посетила более перспективная мысль. Он обратился к миссис Элмсуорт.
– Спросите, пожалуйста, своего супруга: мужчина, который приходил за Доротеей, был на неё похож?
Генри и Бенджамин, подобно своему отцу, были стройными и темноволосыми, но Адам и Дотти пошли в мать: светловолосые и розовощёкие, с округлыми подбородками и большими, мечтательными голубыми глазами.
Всё это время мистер Элсмуорт был слегка напряжён и взволнованно попыхивал трубкой, но, услышав последний вопрос, расслабился, выдохнул большое облако голубоватого дыма и энергично кивнул.
– Ну да, похож, – подтвердил он. – Очень, очень похож.
«Значит, Адам». Уильям тоже расслабился и горячо поблагодарил Элмсуортов, однако от предложенных денег они отказались.
Когда он уже собирался уходить, ему пришла в голову ещё одна мысль.
– Мэм… а записка, которую написала вам моя кузина, сохранилась?
Эта просьба вылилась в четверть часа возни и поисков в крошечном домике: супруги Элмсуорт поднимал липкие банки с вареньем и снова ставили их на место, и в конце концов старик запоздало вспомнил, что использовал записку, чтобы зажечь свечу.
– Там не было ничего особенного, сынок, – видя разочарование Уильяма, утешила миссис Элмсуорт. – Она только поблагодарила нас за то, что мы её приютили, да сообщила, что брат отвезет её к мужу.

БЛИЗИЛСЯ ВЕЧЕР, усталую лошадь пора было покормить, поэтому, несмотря на желание немедленно уехать, Уильям, хоть и неохотно, но принял предложение Элмсуортов заночевать в их сарайчике. Они пригласили его разделить с ними ужин, но, увидев, что трапеза будет состоять из маленького комка кукурузной каши, сдобренного несколькими каплями патоки, и пары корок чёрствого хлеба, Уильям заверил хозяев, что у него в седельных сумках есть еда, и удалился в сарай позаботиться о нуждах Бетси до того, как окунётся в свои собственные мысли.
На самом деле его припасы состояли из сморщенного яблока и небольшого куска твёрдого, сочащегося жиром сыра, уже слегка заплесневелого. Впрочем, на скудость своего ужина Уильям почти не обращал внимания – он был занят размышлениями о том, что же, чёрт возьми, делать дальше.
«Адам. Наверняка это Адам». Сложность была в том, что Уильям не знал, где его искать. Элсмир больше года не видел своего двоюродного брата, а в последнее время в разговорах с папá и дядей Хэлом Адама вообще не упоминали – всё крутились вокруг Бенджамина.
Последнее, что он слышал об Адаме, было то, что его кузен служил капитаном пехоты, но не в полку его отца (что было весьма разумно, по мнению Уильяма). Все сыновья Хэла в начале своей военной карьеры пришли к выводу, что их шансы остаться в хороших отношениях с отцом напрямую зависят от возможности не служить под его началом, и потому купили свои офицерские патенты в других полках.
– Что ж, зайди с другого конца, болван, – нетерпеливо сказал он. – Откуда Адам мог узнать, где Дотти? Только от Дензелла. Мы считаем, что Дензелл сейчас с Вашингтоном, а, по словам дяди Хэла, Вашингтон на зимних квартирах в Нью-Джерси.
«Хорошо. Идём дальше». Уильям слегка рыгнул, ощутив сладковатый привкус подгнившей яблочной мякоти, и, натягивая шинель до ушей и поджимая пальцы в холодных, сырых сапогах, немного расслабился. Если он рассуждает правильно, то местонахождение Адама – нынешнее или прежнее – ему совершенно без надобности. Скорее всего, Адам в Нью-Йорке с армией Клинтона. Если та всё ещё в Нью-Йорке. Однако, если Клинтон и намеревался взять Чарльз-Таун, он не стал бы этого делать в декабре. Тем не менее, если Хантеры сейчас не в Нью-Джерси с войсками Вашингтона, то Адам единственный, кто знает, где же они находятся на самом деле.
Бетси подняла хвост, и из-под него посыпался дымящийся каскад конских яблок в двух футах от того места, где на перевёрнутом ведре сидел Уильям. Он наклонился и потёр замёрзшие руки над тёплой кучкой, продолжая размышлять.
Ему и правда казалось странным, почему Дензелл, поместив Дотти в целях безопасности к Элмсуортам, решил всё же кого-то за ней послать. Ладно, в данный момент это неважно. Его собственный выбор казался очевидным: либо ехать дальше в Нью-Йорк и найти Адама, либо отправиться в Нью-Джерси и искать Дензелла, либо возвращаться в Саванну и рассказать дяде Хэлу о том, что удалось разузнать.
Последний вариант он отверг.
Отсюда и до Нью-Йорка, и до Нью-Джерси расстояние примерно одинаковое – миль триста. Уильям выглянул из приоткрытой двери и посмотрел на затянутое облаками небо. Путь займёт примерно неделю, – если дороги будут приличными.
– А это вряд ли, – сказал он, наблюдая, как твёрдые крупинки того, что скоро превратится в снег, падают ему на руки и лицо и тают, слегка покалывая холодом. – Но какие ещё есть варианты?

УИЛЬЯМ ПРИБЫЛ В МОРРИСТАУН уже после Нового года. В дороге у него была куча времени, чтобы принять решение. И хотя Уильям уверял себя, что совершенно логично было начать расспросы отсюда, поскольку именно здесь, в Морристауне, находился Дензелл, а Дотти, скорее всего, теперь уже с мужем, – но его внутренний голос язвительно возразил, что это решение продиктовано не только логикой, но и малодушием. Ну не хотелось ему в обтрепавшейся штатской одежде заходить в штаб-квартиру сэра Генри Клинтона, чтобы не натолкнуться на своих знакомых, на их пытливые взгляды, а то и на неудобные вопросы.
Совсем не хотелось.
Городок Морристаун был счастливым обладателем двух церквушек, двух таверн, полусотни собранных в кучку домов и большого особняка на окраине города. Судя по флагам, красующимся на этом здании, и часовому перед входом, теперь здесь располагалась штаб-квартира Вашингтона. Уильям был бы не прочь увидеть этого человека, но удовлетворить любопытство можно и попозже.
Любопытство, однако, сподвигло его спросить у кого-то на лужайке, предназначенной для праздничных городских гуляний, зачем такое множество людей выстроилось в очередь у церквей и чего они ждут, притопывая от холода.
– Оспа, – пояснили ему. – Прививки. Приказ генерала Вашингтона. И солдатам, и горожанам – хотят они того или нет. Их делают в церквях по понедельникам и средам.
О прививках от оспы Уильям слышал: когда-то, ещё в Филадельфии, о них упомянула матушка Клэр. Прививки делают врачи, а раз по приказу Вашингтона, – значит, армейские врачи. Поблагодарив собеседника, он подошёл к началу очереди и, приподняв шляпу перед человеком у двери, протиснулся внутрь, как будто имел на это право.
Доктор с помощником работали в передней части церкви, возле купели для крещения, а свои принадлежности разложили на алтаре. Врач оказался не Дензеллом Хантером, но с него можно было начать расспросы, и Уильям целеустремлённо зашагал по проходу, привлекая удивлённые взгляды людей в очереди.
Доктор, толстый джентльмен в надвинутой на лоб шапочке, прикрывавшей уши, и окровавленном фартуке, стоял у купели для крещения, накрытой широкой доской, на которой лежали инструменты для прививки: два ножика, пара щипцов и миска, наполненная чем-то вроде очень тонких тёмно-красных червяков. Приблизившись, Уильям увидел, как доктор (пары его тёплого дыхания клубились вокруг его лица) сделал небольшой надрез на внутренней поверхности руки женщины, возле кисти. Женщина отвернулась, скривившись от боли. Доктор быстро вытер выступившую кровь, взял щипцами одного из червей, который оказался нитками, пропитанными чем-то противным («Оспой?» – слегка содрогнувшись, подумал Уильям.), – и засунул их в рану.
Пока женщина обёртывала себе руку носовым платком, Уильям ловко влез без очереди.
– Прошу прощения, сэр, – с вежливым поклоном обратился он к врачу. – Я ищу доктора Хантера. У меня для него важное сообщение.
Врач моргнул, снял очки и, прищурившись, посмотрел на Уильяма, затем снова надел их и опять взялся за ножик.
– Хантер сегодня в Джокей-Холлоу, – сообщил он. – Вероятно, в Уик-Хаусе, а если нет, то поищите среди хижин.
– Спасибо вам, сэр, – искренне поблагодарил его Уильям.
Доктор рассеянно кивнул и подозвал следующего в очереди.
Поспрашивав дорогу, Уильям в конце концов поднялся в Джокей-Холлоу, весьма гористую местность (Вашингтон чертовски любил горы), где перед ним предстала картина чудовищного разорения. Место выглядело так, будто на лес упал метеорит, поломавший деревья и взрывший почву. Континенталы вырубили по меньшей мере тысячу акров деревьев: из грязи, точно израненные пальцы, торчали пни, а по всему лагерю дымились костры из брошенных веток, и у каждого из них стояла группа солдат, протягивая к теплу озябшие руки.
Повсюду довольно небрежно были свалены брёвна, и Уильям увидел, что и в самом деле здесь возводят большие хижины. Это наверняка будет более-менее постоянный лагерь, и немаленький.
Солдаты, в основном в штатской одежде или в армейских шинелях, сновали повсюду, как муравьи. И, если Дензелл среди них, потребуется немало времени, чтобы его отыскать. Уильям подошёл к ближайшему костру и протиснулся в круг гревшихся около него людей. «Хорошо-то как, Господи, наконец-то тепло!»
– Где находится Уик-Хаус? – спросил он у соседа, потирая руки, чтобы восхитительное тепло скорее распространилось по телу.
– Там, наверху.
Парень – очень молодой, наверное, на пару лет моложе Уильяма, – дёрнул подбородком, указывая на скромный домик вдалеке, на вершине холма. Уильям поблагодарил юношу и, весь пропахший дымом, с сожалением отошёл от костра.
Уик-Хаус, несмотря на свои скромные размеры, явно принадлежал богатому человеку: поблизости располагались кузница, зерновая мельница и большая конюшня. То ли этот богач сам был мятежником, то ли его выгнали из дома: у входа водрузили полковые знамёна, а дверь сторожил – явно затем, чтобы отсеивать нежелательных посетителей, – часовой с сизым носом.
«Что ж, один раз это сработало…» Уильям расправил плечи, поднял голову и с хозяйским видом подошёл к двери.
– У меня послание для доктора Хантера, – сказал он. – Он здесь? Могу я его увидеть?
Часовой посмотрел на него слезящимися, покрасневшими глазами.
– Нет, не можете, – ответил он.
– Тогда можно узнать, где он?
Часовой прочистил горло и сплюнул – комок слизи чуть не попал Уильяму на носок сапога.
– Он в доме. Но вы его не увидите, потому что я вас не пущу. Если у вас послание – передайте мне.
– Я должен передать его доктору в собственные руки, – твёрдо произнёс Уильям и потянулся к дверной ручке.
Часовой сделал два шага к двери и загородил вход, прижав мушкет к груди, а его задранный сизый нос не допускал возражений.
– Ты не войдёшь, приятель, – повторил он. – Доктор сейчас с бригадным генералом Бликером, и беспокоить его нельзя.
Уильям почти зарычал – басовито и угрожающе. Однако на сизоносого это не подействовало, и Элсмир попробовал зайти с другой стороны.
– А как насчёт миссис Хантер? Может быть, онà в лагере?
Боже, Уильям надеялся, что нет. Он оглянулся на хаос, царящий внизу.
– А. Да, она в доме. – Часовой ткнул большим пальцем назад, указывая на дверь. – С доктором и бригадным генералом.
– Бригадный генерал... Как вы сказали?..
– Генерал Бликер. Генерал Ральф Бликер.
Уильям вздохнул.
– Что ж, если мне войти нельзя, не будете ли вы так добры передать ей, что её двоюродный брат пришёл с посланием для её мужа? Уж она-то может выйти и его забрать.
Это почти сработало. Уильям видел, как на лице мужчины сомнение боролось с чувством долга, но долг победил: Сизый Нос упрямо покачал головой и махнул рукой:
– Проваливай!
Уильям резко, по-военному, развернулся и убрался вон. Не оглядываясь, он зашагал вниз по склону и, как только заросли кустарника и небольших деревьев скрыли его от глаз часового, свернул в сторону.
Потребовалось некоторое время, чтобы обогнуть вершину холма, осторожно зайти на мельницу и смешаться с людьми, ожидавшими там, когда им смелют муку. Теперь он без труда рассмотрел дом. Да, в нём имелась задняя дверь. И, слава Богу, часового около неё не было, – по крайней мере, в данный момент.
Уильям подождал, пока люди перестанут обращать на него внимание, и с оглядкой отошёл в сторону, словно человек, который собирается отлить. Быстро миновал кузницу, поднялся к двери и... вошёл в дом.
Торжествуя в душѐ, он закрыл за собой заднюю дверь.
– Сэр?
Обернувшись, Уильям обнаружил, что стоит на кухне и на него устремлены взгляды кухарки и всех её помощниц-служанок. Воздух был напоён запахом жарящегося мяса: в просторном очаге готовился на вертеле огромный поросёнок, и у Уильяма потекли слюнки. Однако еда могла подождать.
Приподняв шляпу, он поклонился кухарке.
– Прошу прощения, мэм. У меня послание для доктора.
– Ах да, он в гостиной, – сказала самая молоденькая из служанок и восхищённо оглядела фигуру Уильяма, а он ей улыбнулся. – Я вас провожу!
– Спасибо, милая, – отозвался Уильям и снова заискивающе поклонился кухарке, прежде чем последовать за девушкой к двери.
Дом был уютен, но, казалось, наводнён людьми: сверху доносились голоса и шаги – в задней части дома имелся второй этаж. Служанка подвела посетителя к закрытой двери и присела в реверансе. Уильям ещё раз поблагодарил её и, потянувшись к фарфоровой ручке, услышал безошибочно узнаваемый, похожий на журчание ручейка смех своей кузины Дотти, и лицо его расплылось в улыбке.
Всё ещё улыбаясь, он вошёл в комнату. Дотти сидела в кресле у камина с каким-то вязанием на коленях; она с живым вниманием глядела на мужчину в форме Континентальной армии, который стоял у камина и что-то ей говорил.
Дензелл тоже был там, у окна, но Уильям едва обратил на него внимание: услышав голос мужчины, он застыл на месте.
– Уильям! – выронив вязание, воскликнула Дотти.
Мужчина у камина резко обернулся.
– Господи Иисусе! – потрясённо уставившись на Уильяма, воскликнул он. – Какого дьявола ты-то здесь делаешь?!
Синий мундир придавал пронзительный блеск его бледно-голубым глазам цвета зимнего неба.
Уильяма словно мул в живот пнул, но он сумел выдохнуть.
– Привет, Бен, – бесстрастно произнёс он.

БЕН ОБРАТИЛ НА УИЛЬЯМА ЛЕДЯНОЙ ВЗГЛЯД и с холодной официальностью произнёс:
– Попрошу вàс называть меня генерал Бликер, сэр. – Можно было принять его слова за шутку, но, чёрт возьми, он не шутил.
– Бликер… – полувопросительно произнёс Уильям. – Ладно, пусть, если тебе и впрямь так необходимо. Но почему Ральф?
Бен побагровел, но сдержался.
– Не Ральф, – отрезал он. – А Рейф.
– Одно из имён Бена – Рафаэль, – любезно, словно ведя светскую беседуя за чаем, сообщила Дотти. – В честь нашего дедушки по материнской линии. Его зовут Рафаэль Уоттисвейд.
– «Зовут»? Не «звали»? – переспросил Уильям, ошеломлённо взглянув на неё. – Мне казалось, отец твоей матери умер. – Он перевёл взгляд на кузена. – И, кстати говоря, я думал, что ты тоже мёртв.
Дотти и Дензелл обменялись полными взаимного понимания взглядами.
– Полагаю, друг Уоттисвейд приложил немало усилий, чтобы именно такое впечатление у всех и создалось, – сказал Дензелл, старательно отводя взгляд от Бена. – Не присядешь ли, Уильям? Хочешь вина?
Не дожидаясь ответа, он встал и, указав на свой пустой стул, поспешил к стоявшему у двери столику, чтобы взять графин.
Уильям проигнорировал приглашение и остался стоять. Бен был немного выше своего отца, но на шесть дюймов ниже Уильяма, который не отказал себе в удовольствии смотреть на кузена сверху вниз. Бен напрягся, свирепо глядя на него снизу вверх.
– Повторяю, какого дьявола ты здесь делаешь?
– Искал твою сестру, – ответил Уильям и с лёгким поклоном обратился к кузине. – Твой отец хочет, чтобы ты вернулась в Саванну, Дотти.
Теперь, когда у него появилась возможность её рассмотреть, он подумал, что дядя Хэл был прав, желая этого: Дотти очень исхудала – кожа да кости, платье на ней висело, под глазами залегли тёмные круги, и, в целом, она напоминала изящную фарфоровую чашку с длинной трещиной и выщербленным краем.
– Я же говорила, тебе не следовало ему писать, – укоризненно сказала она Дензеллу, который протянул ей бокал вина и, видя, что Уильям не собирается брать второй, сел и сам из него отхлебнул.
– А я говорил, что тебе следует поехать домой, – мягко ответил Дензелл. – Здесь не место для женщины. Для любой, не говоря уже о той, которая... – он оборвал себя на полуслове, заметив, как Дотти изменилась в лице.
На её щеках появился лихорадочный румянец, она плотно сжала губы. Уильям подумал, что кузина либо разрыдается, либо размозжит Дензеллу голову кочергой, которая как раз была у неё под рукой.
«Пятьдесят на пятьдесят», – подсчитал он шансы и повернулся обратно к Бену. У того от ярости побелели крылья носа.
– Давай выйдем, – предложил кузену Уильям. – И ты расскажешь, что, чёрт возьми, ты затеял и зачем. И объяснишь, почему я не должен сей же момент возвратиться в Саванну и рассказать обо всём твоему отцу. Если ты действительно этого не хочешь.

НА УЛИЦЕ БЫЛО ХОЛОДНО, и тяжёлое, налитое свинцом небо низко нависало над ними. Уильям чувствовал, как Бен буквально прожигает глазами дыру у него между лопатками.
– Сюда, – отрывисто сказал кузен, и, повернувшись, Уильям увидел, что Бен толкнул дверь в большой сарай, откуда выплыл и мгновенно окутал их горячий, густой запах дыма и жира.
Внутри пахло ещё сильнее, но воздух был таким тёплым, что Уильям с удовольствием ощутил, как покалывает у него в пальцах, которые уже много дней никак не могли отогреться. С балок свисали туши оленей, овец и свиней; сквозь медленно поднимающийся из траншеи дым полосы стекающего жира казались серовато-белыми. Большие промежутки между некоторыми тушами свидетельствовали о том, что часть мяса уже сняли с крюков. «Чтобы накормить офицеров, живущих в Уик-Хаусе», – предположил Уильям и задался вопросом, как Вашингтон собирается обеспечивать провиантом свои войска целую зиму. Даже на беглый взгляд, в лагере, расположенном в лощине, должно быть около десяти тысяч человек – намного больше, чем Уильям предполагал.
– Адам сказал, что ты подал в отставку. – Бен с глухим стуком закрыл скрипучую дверь. – Это правда?
– Правда. – Не сводя глаз с кузена, Уильям чуть-чуть поменял положение тела.
Не было причин предполагать, что Бен попытается его ударить, но лиха беда – начало.
– Почему?
– Не твоё дело, – отрубил Уильям. – Значит, Адам всё ещё с тобой общается, да? Кстати, где он сейчас?
Бен мотнул головой влево.
– В Нью-Йорке, с Клинтоном. – В сумрачном свете его лицо казалось бледным.
– А тебе не приходило в голову, что, поддерживая с ним контакт, ты можешь навлечь на брата серьёзные неприятности? Его могут арестовать, отдать под трибунал. Даже повесить, чёрт возьми! Или в свете твоих новых… политических взглядов тебе плевать на эти соображения?
От потрясения («Надо же, а Бен-то жив!») сердце Уильяма по-прежнему бешено колотилось, и он был не в настроении подбирать слова.
– Как ты смеешь, говнюк ты этакий?! – воскликнул Уильям, и внезапно, казалось на ровном месте, в нём вскипела ярость. – Мало того, что ты теперь предатель, так ты ещё и трус поганый! Ты не мог просто сменить мундир и прямо об этом заявить – о, не-ет! Тебе взбрело в голову притвориться треклятым покойником! Да твой отец чуть не умер от горя!.. И как думаешь, что почувствует твоя мать, когда об этом узнает?
Несмотря на полутьму, Уильям увидел, как к лицу Бена прилила кровь, а его руки сжались в кулаки. Тем не менее, заговорил брат ровным голосом.
– Лучше подумай вот о чём, Вилли. Что предпочёл бы мой отец: чтобы я умер или оказался предателем? Вот это его бы убило наверняка, чёрт побери!
– Или он бы убил тебя, – жёстко возразил Уильям.
Бен напрягся, но промолчал.
– Так чем же тебя заманили, генерал Бликер? – спросил Уильям. – Званием? Ну не деньгами же в самом деле.
– Я и не жду, что ты поймёшь, – процедил Бен сквозь зубы.
Он сделал вдох, будто собираясь продолжить, но вдруг, сузив глаза, осёкся.
– Или, может быть, ты как раз и понимаешь. Может, ты тоже пришёл сюда, чтобы вступить в наши ряды?
– Что, стать вашингтонским прилипалой, как ты? Нет, чёрт возьми, ни за что! Я приехал, чтобы найти Дотти. Так что представь моё удивление при виде вот этого!.. – Уильям презрительным жестом обвёл сине-коричневую униформу.
– Тогда почему ты подал в отставку?
Бен оглядел его с головы до ног, подмечая потрёпанную одежду, грязную рубашку и грубые сапоги с подвёрнутыми на голенища шерстяными чулками.
– И вообще, какого дьявола ты так одет?
– Повторяю: не твоё дело. Однако я ушёл из армии не из-за политики, – добавил он и на мгновение задумался, а по какой же причине?
– Ну а я из-за политики. – Бен глубоко, медленно вдохнул и прислонился спиной к двери. – Слышал о человеке по фамилии Пейн? Томас Пейн?
– Нет.
– Он писатель. То есть он работал в Акцизно-таможенном управлении Его Величества, но, когда его уволили, задумался о политической карьере.
– Ну да, куда ж ещё податься, оставшись без работы.
Бен бросил на него испепеляющий взгляд.
– Мы познакомились в Филадельфии, в таверне. И разговорились. Он показался мне... интересным. Странноватым на вид, но... пожалуй, я бы назвал его пылким и здравомыслящим.
Бен слишком глубоко вдохнул и закашлялся; Уильям тоже ощущал, как в груди от дыма зарождается кашель.
– Потом, позже, когда в Брендивайне меня взяли в плен... – Бен прочистил горло. – Мне в руки попалась его брошюра, и я её прочитал. Она называется «Здравый смысл». И я поговорил с офицером, с которым сидел, и... Чёрт возьми, я решил, что в этом и правда есть здравый смысл. – Он пожал плечами и вызывающе посмотрел на Уильяма. – Я пришёл к убеждению, что американцы правы, вот и всё. И совесть больше не позволила мне сражаться на стороне тирании.
– Ты просто напыщенный ушлёпок. – Желание ударить Бена становилось всё сильнее. – Давай отсюда убираться. Даже если тебе всё равно, я не хочу пахнуть, как копчёный окорок.
По крайней мере, этот аргумент вернул Бена к действительности. Они вышли из сарая, и Бен повёл Уильяма вниз по склону, но в сторону, противоположную от города. Мужчины, несущие в лагерь брёвна, бросали на них взгляды, однако Бен их проигнорировал.
– Раз уж ты теперь весь из себя генерал, разве людей не удивляет, почему вокруг тебя нет свиты из всяких адъютантов и прихлебателей? – спросил Уильям, глядя в затылок Бена, и был рад увидеть, как, несмотря на холод, кузен побагровел.
Погода ухудшалась: снег начал падать густыми, частыми хлопьями, которые покрывали грязные замёрзшие бугры, оставшиеся после предыдущих снегопадов.
– Потому-то мы и идём подальше от посторонних глаз, – скупо пояснил Бен и зашагал по тропинке, представлявшей собой истоптанную, затвердевшую от холода грязь.
Тропинка привела к большому сараю возле замёрзшего ручья. Дверь был заперта на висячий замок, и Бен несколько минут возился, пытаясь его открыть, поскольку окоченевшие руки не справлялись со стылым ключом.
– Дай сюда. – Уильям держал руки в карманах, и его пальцы, даже озябшие, не потеряли гибкости.
Он забрал ключи у Бена и оттолкнул его в сторону.
– Что же такое есть у континенталов, что стоило бы запирать? – спросил он, хотя в общем-то не хотел задевать брата.
Бен не ответил, просто толкнул дверь, за которой показались длинные тёмные очертания орудий. Пушки, четырёх- и шестифунтовые, – если на глазок, их штук девять, – и пара мортир, притаившихся в глубине. Судя по всему, артиллерийский парк континенталов. Пахло холодным металлом, сырой древесиной, и над всем этим витал едва ощутимый дух чёрного пороха.
– В коптильне было теплее, – заметил Бен, поворачиваясь лицом к Уильяму. – Так что, пока не замёрзли тут насмерть, давай покончим со всеми вопросами.
– Согласен, – выдохнул Уильям облачко белого пара.
Он уже начал тосковать по компании свиных туш и огню, на котором они коптились.
– Я хочу увезти Дотти обратно в Саванну. Неужели сам не видишь, что ей нужны еда, тепло… её семья?
Бен фыркнул – из ноздрей, как у разъярённого быка, вырвался пар.
– Bonne chance [Желаю удачи (фр.) – прим. перев.], – сказал он. – Хантер отсюда не уедет: он отчаянно нужен здесь. А Дотти его не покинет. QED. [Quod Erat Demonstrandum (лат.) – «Что и следовало доказать». Аббревиатура в конце математических доказательств и философских аргументов, указывающая, что доказательство или аргументация завершены – прим. перев.]
Несмотря на явное раздражение, в голосе Бена прозвучало что-то странное. «Я бы сказал, почти тоска», – подумал Уильям, и, наконец, подспудная мысль, незаметно зревшая в глубине его сознания, оформилась.
– Амарантус, – выпалил он, и Бен вздрогнул.
Он, чёрт побери, вздрогнул, трус паршивый!
– Она вообще, долбаный ты мерзавец, знает, что ты жив?! – спросил Уильям.
– Да, – процедил Бен. – Именно из-за жены я и... Не твоё грёбаное дело. Я не могу заставить Дотти уехать, разве что связать её, запихнуть в мешок и погрузить в фургон. Думаешь, ты...
– Из-за твоей жены?! О чём ты вообще?!
«Твоей жены». Слова свернулись в животе, будто черви, и Уильям сжал ладонь, ощутив в ней тёплую влажную округлость.
– Хочешь сказать, ты сообщил ей, чтό собираешься сделать, и она...
– Я был в плену! Я ничего не мог ей сообщить! – Бен не отрывал от Уильяма свирепого взгляда. – Во всяком случае, до тех пор... – он отвёл глаза, – пока пути назад уже не было. Я… я ей написал. А как же иначе? Рассказал, что сделал. Ей это совсем не понравилось, – мрачно добавил он.
– Ну-ну, рассказывай, – произнёс Уильям со всем сарказмом, на который был способен. – Это она предложила тебе притвориться мёртвым? Если так, у меня язык не повернётся её обвинять.
– Да, это была её идея, – сухо подтвердил Бен, его глаза по-прежнему были прикованы к чёрному жерлу ближайшей пушки. – Она сказала... что я не могу позволить, чтобы стало известно о моём предательстве. Не только ради неё или моего отца – ради Тревора. Отец... он смирился бы с моей смертью, особенно будучи уверен, что я погиб как солдат. Но он бы никогда не смирился с тем, что я...
– …стал предателем, – услужливо закончил фразу Уильям. – Нет, чёрт возьми, он точно этого не примет. И малышу Тревору тоже вряд ли понравится быть твоим наследником, когда он станет достаточно взрослым и начнёт понимать, чтό люди говорят о тебе. И о нём. – Он вдруг разгорячился, кровь вскипела. – Да ты хоть представляешь, что ты всю семью измазал своим дерьмом?!
– Заткнись! – рявкнул Бен. – Пойми ты, ради Бога! Именно потому-то я сменил имя и отправил официальное уведомление о том, что я мёртв! Я даже зашёл настолько далеко, что в лагере Миддлбрук появилась могила, на которой написали моё имя! На случай, если кто-нибудь придёт искать!
– Кое-кто и пришёл! – воскликнул Уильям: в его груди клокотал гнев. – Это был я, ублюдок ты этакий! Под грёбаным дождём, посреди ночи я выкопал из той могилы тело. Чёрт тебя подери, если бы ты не похоронил вместо себя вора, тебе бы это сошло с рук!.. И, Господи помилуй, пусть бы лучше так и было!
Гнев застилал острую боль в груди. Как раз в том месте, где на жилете находился жук-геркулес и куда когда-то упирался длинный тонкий палец Амарантус.
– Твоя жена...
– Это не твоё грёбаное дело! – побагровев, прорычал Бен. – Почему бы тебе не перестать совать свой нос куда не попадя?! И при чём тут моя жена? Какое вообще ты имеешь к ней отношение?
– Ты правда хочешь знать? – Уильям понизил голос – он прямо сочился ядом – и, сжав кулаки, наклонился к Бену. – Хочешь знать, какое отношение я к ней имею?
Бен его ударил. Сильно, в живот. Уильям схватил Бена за руку и саданул ему в нос. Судя по смачному хрусту, он его сломал: на костяшки пальцев брызнула горячая кровь.
Бен был ниже ростом и худощавее, но, как и все в семействе Греев, был склонен драться насмерть, словно барсук, не думая о последствиях. Уильям рухнул навзничь на одно из больших орудий и услышал, как рвётся синий мундир, когда вцепившийся ему в горло кузен всерьёз попытался его задушить. Уильям был в ярости, Бен же буквально обезумел.
С трудом Уильям вставил колено между собой и Беном, сумев ослабить хватку брата, ровно настолько, чтобы изловчиться и треснуть его сзади по затылку. Бен зарычал, словно подстреленная в живот пума, и, опустив голову, боднул Уильяма в грудь, снова его опрокинув, затем упал на него сверху, упершись обоими коленями Уильяму в живот. Сцепившись, они боролись в узком пространстве между двумя орудийными лафетами, и костяшки пальцев Уильяма были сильно ободраны как от ударов по дереву и металлу, так и от ударов по зубам Бена.
Лицо кузена на миг попало в луч света, и в этот момент Уильям поверил, что Бен сейчас действительно его убьёт.
Но шквал ударов внезапно прекратился, и вес навалившегося тела исчез. Пошатываясь, Бен стоял над ним, с него капала кровь. Всё ещё находясь в боевом угаре, Уильям заметил, что появились тени от пушек, и понял, что дверь сарая открыли (и проник свет), и откуда-то с той стороны доносятся голоса.
– Это лазутчик, – прохрипел Бен и сплюнул кровь.
Она попала на одну из пушек и медленно стекла по холодному железному изгибу прямо на запястье Уильяма.
– В острог его. И чтоб он ни с кем не разговаривал! Кому сказано: уведите его!

УИЛЬЯМ НИКОГДА НЕ был привередливым едоком, и едва тёплые бобы с сухим кукурузным хлебом, которые ему принесли после очень холодной ночи в остроге, были вкусны, точно амброзия, – и он жевал их без труда, даже повреждённой челюстью.
Его действительно поместили острог, хотя и небольшой, окружённый деревянным частоколом. Внутри находились караульное помещение и квадратное кирпичное здание, состоявшее из полдюжины камер. В кирпичах было малюсенькое – не более шести дюймов – отверстие, пропускающее свет и воздух, и камера словно тонула в зимнем море: холодный, тусклый и влажный туман клубился, просачиваясь из внешнего мира. Последним кусочком кукурузного хлеба Уильям дочиста вытер деревянную тарелку, а затем слизнул с пальцев остатки бобовой подливки. Он мог бы съесть в три раза больше, если бы ему дали, но – что есть, то есть, – и он запил еду квартой совсем слабого пива, которое ему принесли, рыгнул, затянул потуже ремень и в ожидании сел на деревянную скамью, – единственную мебель, которая была в камере.
У него было множество синяков и царапин, и каждый вдох причинял боль в рёбрах, но от полного изнеможения он проспал всю ночь и утром умылся из ведра, не поморщившись, хотя сперва ему пришлось разбить толстый, в полдюйма, слой льда. Небольшие травмы его особо не беспокоили. Разве что напоминали о двоюродном брате Бене.
По логике вещей, Бен должен был казнить Уильяма как лазутчика. Ведь ясно как день: это был единственно верный способ заткнуть ему рот. И тогда грязная правда о том, кем на самом деле является бригадный генерал Бликер, останется тайной – и для дяди Хэла, и для тёти Минервы, и для бывших однополчан Бена… И для лондонских газет...
Ладно, в газеты Уильям сообщать бы не стал – это факт. Как он и сказал бригадному генералу Бликеру, сделать из этого публичный скандал – значит уничтожить всю семью.
Но Уильям не преувеличивал, когда говорил Бену, что из-за него у Адама могут возникнуть неприятности – стоит только сэру Генри узнать, что Адам тайком переписывается с вражеским генералом! Потому что, если они продолжают это делать, Клинтон обязательно узнает! И тот факт, что упомянутый вражеский генерал приходится Адаму братом, только усугубит ситуацию. Если это станет известно, все тут же решат, что Адам тоже является изменником и передаёт информацию своему брату.
Уильям смутно припомнил слова отца, что тайна остаётся тайной лишь до тех пор, пока её знает только один человек.
В памяти тут же всплыла картинка: глубокое, безмолвное лавандовое небо и прямо над горизонтом – яркая жемчужина Венеры. Точно: так это и было – они с папá лежали на пристани в Маунт-Джосайе, наблюдая, как одна за другой загораются звёзды, а Маноке чистил и жарил рыбу, которую они только что поймали.
Он с ностальгией втянул носом воздух в надежде ощутить пыльный аромат льна и аппетитную, от которой слюнки текут, сочность рыбы, обвалянной в кукурузной муке и обжаренной на сливочном масле. Послевкусие от кукурузного хлеба на миг воплотило тот вкус, но он тут же исчез – осталась лишь вонь отхожего ведра, стоявшего в углу камеры. Уильям встал и воспользовался им, затем поправил одежду и снова плеснул пригоршню воды на лицо.
Единственное, в чём он был уверен, так это в том, что слишком долго ему ждать не придётся. Бен не посмел бы бесконечно держать его там, где он мог бы вызвать любопытство окружающих.
– И ты не смог придумать ничего лучше, чем назвать меня лазутчиком, – сказал он вслух, обращаясь к кузену. – Это как раз и вызовет всеобщее любопытство, гнида ты этакая.
Самого Уильяма тоже снедало любопытство по поводу того, что будет дальше, но на самом деле он не очень беспокоился. Он понимал: вряд ли Бен прикажет публично его казнить, как бы ему того ни хотелось. И сейчас Уильям как наяву увидел лицо Бена в тот момент, когда в разговоре упомянули Амарантус. Да, тогда Бен явно горел желанием убить Уильяма прямо на месте и, несомненно, до сих пор этого желает.
И Амарантус, словно во плоти, вдруг возникла перед его мысленным взором: в её серо-голубых глазах сияла улыбка. Высокая и полногрудая, пахнущая виноградными листьями, слабым сладковатым ароматом рисовой пудры и детских какашек. И её длинные, тонкие, прохладные от воды пальцы касались его там, где…
Уильям расправил плечи и выдохнул. Он ещё успеет решить вопрос с Амарантус, сейчас главное – отсюда выбраться.
«Если меня не расстреляли на рассвете, то Бен явно не намерен меня убивать. Не только из страха, что по пути на расстрел я начну выкрикивать обвинения в его адрес, но ещё и из-за Дотти». Уильям не сомневался, что она любит Бена, Адама и Генри: у них дружная семья. Но и его, Уильяма, Дотти тоже любит. Кроме того, теперь она квакер. Проведя несколько дней в дороге вместе с Рейчел и Дензеллом Хантерами, Уильям испытывал к квакерам значительное уважение. И хотя Дотти приняла квакерство, а не впитала его с молоком матери, она, безусловно, обладала достаточным природным упрямством, чтобы дать любому, кто квакером родился, сто очков вперёд.
Так что Уильям совсем не удивился, когда час спустя охранник вдруг открыл дверь и в камеру вошёл Дензелл Хантер с потёртой медицинской сумкой в руке.
– Надеюсь, ты в полном здравии, друг, – сказал он.
Говорил он любезно и без особых эмоций, но глаза за стёклами очков излучали тепло.
– Как ты сегодня себя чувствуешь?
– Бывало и похуже, – ответил Уильям, бросив взгляд на дверь. – Уверен, глоток бренди и немного латыни приведут меня в полный порядок.
– Для бренди рановато, но я приложу все усилия, чтобы тебе помочь. Будь так добр, сними штаны и перегнись через скамью.
– Что?
– Я собираюсь поставить тебе клизму, чтобы уравновесить твои телесные соки, – пояснил Дензелл, кивая в сторону двери. – Вот только ледяная вода – не лучшее средство для этой цели... – Он подошёл к двери и громко постучал. – Друг Чесли! Не принесёшь ли ты ведро тёплой воды?
– Тёплой воды? – Охранник, конечно же, стоял прямо за дверью и подслушивал. – Э-э... да, сэр... Я полагаю... А вы уверены, что тут, с ним, вы в безопасности, сэр? Может, вам лучше подождать снаружи, пока я хожу за водой?
– Нет, друг, никакой опасности нет, – успокоил солдата Дензелл и жестом приказал Уильяму лечь на скамейку. – Помимо всего прочего, у этого человека повреждена голова, так что вряд ли он даже на ногах может стоять.
Послышался скрежет: Чесли отодвинул засов на двери и с подозрением заглянул внутрь. Уильям слегка застонал и, прижав одну руку ко лбу, изобразил обморок, другая его рука безжизненно свесилась со скамьи.
– А-а, – произнёс Чесли и снова закрыл дверь.
Послышались удаляющиеся шаги.
– Он не запер дверь на засов, – резко садясь, прошептал Уильям. – Мне бежать прямо сейчас?
– Нет, далеко ты не уйдёшь, да в этом и нет необходимости. Дотти кормит Бенджамина завтраком и убеждает его, что лучше всего доставить тебя в штаб генерала Вашингтона, который располагается в Морристауне, в доме Форда. Сегодня днём в городской церкви я должен делать прививки от оспы; поэтому я буду настаивать на том, чтобы сопровождать тебя к Вашингтону, дабы поддержать тебя в твоём недужном состоянии. – На миг замолчав, он оглядел Уильяма, усмехнулся и покачал головой. – Ты выглядишь изрядно потрёпанным. Никто ничего не заподозрит, если у тебя случится излияние крови в мозг и в результате ты, к сожалению, умрёшь прежде, чем мы доберёмся до генерала.
– Врач из тебя – хоть куда! – восхитился Уильям. – Может, мне изобразить приступ с пеной у рта? Ну, чтобы все поверили?
– Думаю, если ты постонешь погромче да обделаешься, этого будет достаточно.

НА ДОРОГАХ ПОЛУЗАМЁРЗШАЯ ЖИЖА сменялась грязью по колено, а коричневые клейкие почки на деревьях плотно прижимались к веткам, не позволяя ни единому листочку показать нежную головку в столь неприветливую погоду. Однако Уильям ощущал в воздухе что-то безудержное, что-то живое и неистовое, уже парящее между пушистыми, густыми хлопьями снега.
C Дензеллом он попрощался в Морристауне, а когда добрался до Вирджинии, обуздал сильное желание отправиться в Маунт-Джосайю. Впрочем, сейчас для размышлений уединение ему не требовалось: выбор был вполне очевидным, и о том, что следует сделать, можно было думать верхом.
Уильям проехал почти четыреста миль, три недели трясясь в седле, и всё же, чтобы принять решение, времени явно не хватило. «Хорошо, что есть ещё четыреста миль на раздумья», – спешиваясь, мрачно подумал он и поднял увязшую в грязи левую переднюю ногу лошади. Бетси прихрамывала, и Уильям надеялся, что виной тому камень, а не растяжение или трещина в пястной кости. Перспектива пройти ещё тридцать миль по льду и грязи совсем не радовала, однако мысль, что придётся пристрелить лошадь и оставить её на съедение волкам и лисам, казалась ещё хуже. Впрочем, ненамного.
Бетси была послушной лошадью и позволила Уильяму сжать ногу, ощупать пясть и осторожно пошевелить путовым суставом. Пока всё хорошо. Пальцы погрузились в замёрзшую грязь, толстым слоем облепившую копыто кобылы, большой палец углубился в стрелку... Да, вот и он – острый камешек, прочно застрявший под краем подковы.
– Вот умница! – приободрившись, с облегчением выдохнул Вилли, и изо рта у него вырвалось облачко пара.
Ему удалось вытащить камень, и он ненадолго пустил Бетси шагом, но кобылу ничто не беспокоило и она перешла на обычный аллюр, двигаясь настолько быстро, насколько позволяла дорога. Утомлённый размышлениями и голодный, Уильям думал только о том, как бы добраться до селения засветло.
Ему повезло: в деревне он оказался до наступления темноты. Он позаботился о Бетси, скромно поужинал, удалился в комнату без очага с холодной кроватью (отсыревший матрас был набит прелой кукурузной шелухой) и только после этого снова погрузился в раздумья.
«С кого же начать?»
Каждый день он прокручивал в мозгу варианты, раз за разом, пока голова не начинала гудеть, а дорога – расплываться перед глазами.
Ему придётся поговорить со всеми, но кому следует рассказать в первую очередь? По идее – дяде Хэлу. Бенджамин – его сын: дядя должен знать. Но от мысли, что́ он ему скажет... как понимание отразится на его суровом лице... Уильяму доводилось слышать, как многие отцы-англичане категорично заявляли, что предпочли бы увидеть сына в могиле, чем узнать, что он стал трусом или предателем. Интересно, сколько из них говорили всерьёз... и считает ли так дядя Хэл?
Уильяму нестерпимо хотелось сначала поехать к собственному отцу. Рассказать всё папа́, попросить у него совета и... Он врезал кулаком по мягкому матрасу. Кого он пытается обмануть? Да он просто хочет переложить бремя своих знаний на папа́, чтобы тот рассказал обо всём дяде Хэлу.
– Трус, – пробормотал он, беспокойно перевернувшись на другой бок.
Спать он лёг не раздеваясь, прямо в верхней одежде, сняв только сапоги, и это движение разрушило эфемерный слой тепла под ним.
«Трус».
Сам того не сознавая, Уильям исподволь сделал выбор, и теперь, в этой промозглой, тёмной комнате без очага, пропахшей застывшим потом и горелым мясом, это слово наконец стало ему ответом.
«С неё. Определённо с неё».
Он пытался убедить себя, что это справедливо: Амарантус должна первой узнать, чтό он выяснил о Бене, предпринять всё возможное и защитить себя, как только правда выплывет наружу. Но он был сыт по горло ложью и обманом, и будь он проклят, если соврёт сейчас самому себе. Она его одурачила и, чёрт возьми, едва не затянула в свои сети.
Он хотел рассказать Амарантус первой, потому что хотел увидеть её реакцию на эту новость.
Приняв решение, он заснул и видел во сне жуков с крошечными красными глазками.

ТОЛЬКО ДОБРАВШИСЬ ДО Нью-Берна, Уильям впервые снял тёплый плащ. Шёл дождь, но тот тёплый дождик, что несёт аромат весны. Кожа жаждала воздуха и свежести, а конечностям требовалось как следует размяться. Впрочем, было ещё недостаточно тепло, чтобы он решился снять с себя что-нибудь ещё... Уильям нашёл постоялый двор с конюшней для Бетси и, позаботившись о нуждах лошади, спустился на берег, с облегчённым вздохом сбросил сапоги и грязные чулки и ступил на холодный, мокрый песок выше кромки прилива.
Сгущались сумерки, и на берегу никого не было, хотя из нескольких лачуг вдалеке до Уильяма доносились запахи горящих дров и варящихся крабов. В животе у него заурчало.
– Похоже, я отогреваюсь, – громко сказал он, и собственный хриплый и надтреснутый голос резанул слух.
Уильям особо не задумывался о еде с тех пор, как оправился от удара по голове в Морристауне. Тогда, перед обратной дорогой, Дензелл Хантер заставил его поесть. Вилли пытался отказаться, понимая, что, скорее всего, это весь дневной рацион Дензелла... но настойчивость Хантера и голод победили. Конечно, по пути на юг он периодически что-то ел, но не особо замечал, что именно.
Уильям жалел, что не смог убедить Хантеров вернуться с ним, но, по крайней мере, Дотти написала родителям письмо. Он дотронулся до внутреннего кармана сюртука, и шуршание бумаги его успокоило.
Ветер стих, и слышно было лишь мягкое шипение прибывающей воды.
Письмо Дотти напомнило о дяде Хэле... впрочем, мысленно он и так к нему постоянно возвращался. Песок, в котором утопали ноги, и его собственные следы, – длинные и дугообразные, похожие на цепочку запятых, следующих за ним по пляжу, – вызвали в памяти разговор у болота в Саванне. О государственной измене...
– По крайней мере, здесь нет чёртовых аллигаторов, – пробормотал он, но всё-таки непроизвольно оглянулся, тут же хмыкнув и рассмеявшись над собой.
Занимаясь то одним, то другим, он неделями не задумывался о нерешённом вопросе с титулом, и с некоторым удивлением осознал, что чувствует себя в ладу с самим собой и не хочет снова взваливать на себя это бремя. Ему было всё равно, кто он... но графом Элсмиром он точно не был. Ему нужно будет что-то с этим решить, но не сейчас…
По крайне мере, о предложении Амарантус можно забыть. Нет, уверял себя Уильям, он в любом случае не согласился бы, но теперь, зная, что её муж по-прежнему жив, он полностью отбросил эту мысль.
Намокшая под дождём кисть руки невольно сжалась; Уильям потёр пальцами ладонь, стирая воспоминание о поцелуе, который лёгким касанием тёплого языка оставила на ней эта женщина.
«Треклятый Бен. Эгоистичная сволочь».
Стремительно набежавшая вода захлестнула лодыжки и принялась вымывать песок из-под ног, холод пронзил тело, словно электрический разряд от лейденской банки. Уильям попятился, сморгнув капли дождя с ресниц, и вдруг понял, что рубашка сделалась влажной и плечи сюртука промокли насквозь.
Порыв ветра снова донёс до него аромат еды, и он покинул берег; следы за его спиной исчезали, смываемые приливом.

Кингс-Маунтин, округ Теннесси
Апрель 1780 года
ЗАНЯТИЕ ПОЗИЦИИ НА ВЫСОТЕ – один из краеугольных камней военной стратегии. Так сказал Джейми отец, когда они с Муртой как-то допоздна засиделись у очага, потягивая виски и разговаривая. Джейми, сгорбившись, затаился в углу вместе с собаками, надеясь, что на него не обратят внимания и он сможет остаться и послушать.
Вот только надеялся он зря: зоркости им было не занимать, и очень скоро его обнаружили... Впрочем, к тому времени мужчины уже пропустили не по одному стаканчику виски, так что отец позволил ему остаться. И теперь Джейми, согретый жаром очага и теплом крепкого отцовского тела, свернулся калачиком на скамье рядом с отцом; его большая рука, та, что без стакана с виски, мирно лежала на спине сына.
– Помнишь, как прятались в том папоротнике? – сказал Мурта, от этих воспоминаний его глаза ярко заблестели. – Наверху, на склоне холма, и ждали, когда же начнётся?
Тихий смех прокатился где-то под рёбрами у отца и защекотал Джейми ухо.
– Помню, как ты встал, чтобы отлить, а Энох Грант тыкал тебе в зад концом лука и сквозь зубы шипел, как змея, заставляя тебя сесть. Да только ты и бровью не повёл, – объективности ради добавил отец.
Мурта издал негодующее «пфф!», и Джейми осмелился спросить: «И что же он тогда сделал?»
В ответ раздалось ещё одно, куда более громкое «пфф!», и отец снова засмеялся, на этот раз во весь голос.
– Он развернулся и помочился на Эноха Гранта, а потом набросился на него и от души надавал рукоятью своего дирка.
– Ммм, – протянул Мурта, явно смакуя это воспоминание.
Однако незадачливый Грант легко отделался, потому как именно в этот момент офицеры начали во весь голос отдавать приказы, а противник, последние два часа стоявший на поле Шерифмуира, пришёл в движение.
– А через несколько минут мы выскочили из зарослей папоротника, как рой brobhadan [саранчи (гэльск.) – прим. перев.], лучники выпустили стрелы, а те, у кого были палаши и щиты, ринулись на Sassunaich [англичан (гэльск.) – прим. перев.], – продолжил отец.
– Ага, толку-то от того, что высота была наша, – сердито проворчал Мурта. – Я чуть было не схлопотал стрелу в спину от своих же. Она прошила насквозь рукав моей рубашки!
– Так нечего было ссать на Эноха Гранта, – резонно заметил отец. – Чего ещё ты от него ждал?
Джейми улыбнулся, как будто наяву слыша их разговор в освещённой очагом комнате в Лаллиброхе и всем своим существом ощущая, как, окутанный теплом, он провалился тогда в приятный сон.
Ему и сейчас было не холодно (во время подъёма он даже вспотел), но сна не было ни в одном глазу. Гора была небольшой, почти вполовину ниже тех, что в Шотландии, но её крутые склоны густо заросли лесом. Он шёл по протоптанной скотом тропе (местные жители иногда пасли стадо на вершине, поскольку там был отличный луг), но тропка поросла затруднявшими путь молодыми дубками и клёнами, а также низкорослым кустарником, а к тому времени, когда он сквозь заросли сосен добрался до наивысшей точки, совсем исчезла.
Джейми замер на краю длинного луга, раскинувшегося в седловине. Уже давно перевалило за полдень, и стадо оленей, пасшихся на другом конце поляны, держалось в теньке, поближе к укрытию из деревьев. Несколько животных подняли головы и посмотрели на него, но он не шелохнулся, и олени в сгущающихся тенях снова принялись щипать траву.
По краям плато имелись скальные выступы. Не очень широкие, но для стрелка-одиночки – неплохая точка обзора… «Если сможешь забраться так далеко и тебя не подстрелят, пока карабкаешься по склону горы».
Да, он прекрасно представлял ход мыслей Патрика Фергюсона. При большом количестве боеприпасов и хорошо вооружённом отряде ополчения будет несложно затаиться на краю и с вершины вести огонь по нападающим.
Вот только, как написал Фрэнк Рэндалл, эта стратегия будет работать ровно до тех пор, пока противника будут удерживать на расстоянии. Стоит нападающим взобраться чересчур высоко, вплотную к луговине, и Фергюсон сменит тактику, пустит в ход штыки и просчитается: те, кому удастся забраться достаточно высоко и ускользнуть от штыков, выберутся на плато во всеоружии и попросту выкосят лоялистов, не имеющих возможности перезарядить ружья с мясницкими ножами на месте штыков. Если верить треклятой книге, боевого опыта у Фергюсона было мало (он участвовал в одном-единственном сражении, в котором ему прострелили локоть, и это ранение сделало его калекой), и к тому же он не знал ни местности, ни натуры людей, которым предстояло взбираться на эту гору.
Рэндалл в книге не упоминал, но Джейми был уверен, что Фергюсон будет использовать запатентованную им казнозарядную винтовку: он всегда пользовался ею, поскольку из-за искалеченного локтя зарядить обычное ружьё ему было не под силу.
Странно было осознавать, что этот человек, Фергюсон, в эту самую минуту занимается где-то своими делами, даже не подозревая, чтό его ждёт.
«А вот ты знаешь, что тебя ждёт то же самое». Необъяснимая дрожь пробежала по ногам, и Джейми напряг спину и сжал кулаки, чтобы её унять.
– Ну уж нет, – вызывающе сказал он незримо присутствующему Фрэнку Рэндаллу. – Тебя здесь не было, нет и не будет. Я не собираюсь верить тебе только потому, что ты так написал, ясно?
Он произнёс это так громко, что олени исчезли, растворились, как дым, и в сгущающихся сумерках Джейми остался один.
Вечер был тихим и безмятежным, но на лугу всё было иначе: Джейми принёс туда своё смятение, и от ветра в траве оставались длинные зыбкие волны, будто кто-то преследовал маленьких существ, спасающихся бегством.
Наверняка есть какой-то ритуал, с которым ты готов встретить собственную смерть… На самом деле таких ритуалов было немало, но ни один не казался Джейми более-менее уместным в данной ситуации. Так что, не придумав ничего другого, он развернулся лицом к солнцу и зашагал вдоль кромки луга, по кругу обходя вершину горы, где прятались призраки грядущей битвы. Первым, что пришло ему на ум, был заговор на солнце, тот, что произносят, идя по часовой стрелке, и который, как говорили, благословляет новорождённого и защищает его от бед.
Уильям. Само собой, он будет молиться об Уильяме, всегда присутствующем в глубине души, в сокровенных уголках его сердца. Возможно, то было единственно ценное, что он мог оставить этому своему ребёнку, и, наполнив мольбой сердце, Джейми начал:
– Да обретёшь ты мудрость змеи,
Да обретёшь ты мудрость ворона
И мудрость храброго орла.
Да обретёшь ты голос лебедя,
Да обретёшь ты медоречивый голос
И голос Сына звёзд.
Да обретёшь ты милость феи,
Да обретёшь ты милость эльфийской стрелы,
И милость красного пса.
Да обретёшь ты сокровища морские,
Да обретёшь ты сокровища земные,
И дары Отца Небесного.
Да наполнятся радостью все твои дни,
Да не омрачится злом ни один твой день,
Чтобы жил ты в счастье и довольствии.
Только когда он покинул вершину и начал с трудом спускаться по скользкой каменистой тропе среди трепещущей молодой листвы сахарных клёнов, ему пришло в голову, что многое из этого благословения на самом деле относилось и к нему. Интересно, произносил ли кто-нибудь из его родителей этот заговор для него, когда он был маленьким?
– Чтобы жил ты в счастье и довольствии, – пробормотал он себе под нос, и на него снизошло спокойствие.
А когда он спустился к подножию горы, на ум ему пришёл вопрос: когда придёт время и он умрёт, встретят ли его на той стороне отец или мать?
– Или, может быть, Мурта, – сказал он и улыбнулся этой мысли.

Фрейзерс-Ридж
ЛЕТОМ МЫ ПРИОБРЕЛИ ДВУХ годовалых тёлочек: белую с чёрными пятнами и медно-рыжую – с белыми. Мэнди утверждала, что белую зовут Му-Му, а красную – Пинки [от английского слова pink – розовый – прим. перев.], тогда как Джемми, не раз листавший моё «Руководство Мерка», выбрал им другие прозвища: Проказа и Розацеа [для проказы свойственны высыпания белого цвета, а для розацеи характерны узелковые высыпания красного цвета – прим. перев.]. Джейми же подошёл к делу практично, заявив, что не имеет значения, как их именовать, ведь, в любом случае, он ни разу не встречал корову, которая отзывалась бы на свою кличку. Сам он называл их по-гэльски: Ruaidh и Ban – «Рыжая» и «Белая».
Однако в данный момент он костерил рыжую по-гэльски, и его слова я приблизительно перевела как «Незаконнорождённая дочь злобной ядовитой гусеницы», но вполне возможно, что какие-то тонкие нюансы я недопоняла.
– Ну ведь она ж не виновата, – укоризненно сказала я.
Стиснув зубы, Джейми зарычал (этаким шотландским звуком, похожим на шум бетономешалки). Одна его рука по локоть была засунута Розацее в заднюю часть, и в мерцающем свете фонаря его лицо казалось таким же красным, как и медно-рыжая шкура коровы.
Бедная телушка и правда была не виновата: её покрыли слишком молодой, и своего первого телёнка она рожала с неимоверными трудностями. Но и Джейми ругать у меня бы язык не повернулся. Вот уже добрую четверть часа он пытался ухватить телёнка за обе ноги, чтобы вытащить его на свет Божий, но Рози нервничала, пугалась и всё время виляла задом. Наружу то и дело высовывался нос телёнка, ноздри раздувались, – по всей видимости, от паники. Я тоже была близка к панике, но боролась с ней изо всех сил.
Руки у меня гораздо меньше, и я хотела помочь – засунуть их внутрь животного и, по крайней мере, найти копыта. Однако днём я сильно порезала правую руку и не могла лезть с открытой раной в ту среду, в которой в данный момент орудовала рука Джейми.
– Nic na galladh! [Сукина дочь (гэльск.) – прим. перев.] – выругался он, выдёргивая руку и яростно её встряхивая.
В суматохе да при плохом освещении Джейми случайно залез не в то отверстие и теперь размахивал рукой, чтобы стрясти слой свежего липкого навоза. Заметив моё лицо, он угрожающе наставил на меня покрытый слизью палец.
– Только попробуй засмеяться, и я размажу это по твоему лицу, Сассенах.
И, хотя меня распирало от смеха, я торжественно прикрыла рот забинтованной рукой. Фыркнув, Джейми вытер о рубашку испачканную в навозе руку и, бормоча проклятия, снова принялся за своё нелёгкое дело. Однако через несколько мгновений проклятия превратились в горячую мольбу: ему удалось ухватить телёнка за ноги.
Я тоже молилась. Схватки у бедной коровёнки начались ещё вчера вечером, и сейчас, опустив голову, она в изнеможении покачивалась. Может, и к лучшему? От усталости она расслабится и... Джейми схватил приготовленные заранее верёвочные «браслеты» (по сути, две маленькие петли, соединённые верёвкой) и надел их на крошечные копытца, прежде чем те успели выскользнуть из его руки. Затем присел на корточки позади Рози и что есть мочи потянул. Когда схватки ослабли, Джейми остановился и, тяжело дыша, прижался лбом к бедру коровы.
В хлеву было темно: мы устроили его в небольшой пещере, загородив спереди воротами, и всё освещение состояло из маленького масляного фонаря, который висел на вбитом в скалу гвозде. Но я всё равно увидела, как по телу коровы пробежала рябь – начались новые схватки, – и наклонилась к Джейми, стараясь помочь, вложить в него всю свою силу.
Джейми крепко упёрся ногами в солому и, натужно застонав, сильно потянул – с хлюпающим звуком, в фонтане крови и слизи, телёнок выскользнул наружу.
Джейми медленно поднялся, пытаясь отдышаться после тяжких усилий, лицо и одежда были в тёмных пятнах крови и навоза, но он не отводил от телёнка сияющих глаз, а лицо светилось той же радостью, которую испытывала я. Мы наблюдали за тем, как новоиспечённая мать – удивительно спокойная, учитывая недавние события, – обнюхивает своего только что появившегося на свет отпрыска, а затем начинает вылизывать его длинными, размеренными движениями языка.
– Из неё получится хорошая мать.
Сначала я подумала, что эти слова произнёс Джейми, но он стоял лицом ко мне и был так же удивлён, как и я. Уловив за спиной слабое движение, я тихонько вскрикнула и обернулась: в наш хлев бесшумно вошёл мужчина.
– Кто вы, чёрт возьми... – начала я, нашаривая оружие, но Джейми поднял руку, приветствуя вошедшего.
– Мистер Клаудтри, – начал он и замолк, чтобы вытереть предплечьем испачканное кровью лицо. – Надеюсь, и вы, и ваша семья живы-здоровы?
– С ними всё в порядке, – ответил молодой человек, настороженно поглядывая на меня и на деревянную лопату, которую я схватила. – И раз уж у меня появилась такая возможность, мэм, я хотел бы вас за это поблагодарить. Я имею в виду, за моих малышей.
– О, – сказала я, пытаясь сообразить, кто он такой.
Клаудтри. Обрывки воспоминаний вокруг этого имени наконец-то сложились в целостную картину. Характерный запах отёла, стоявший в коровнике, топкая жижа из крови и родильных вод вернули меня в маленькую хижину, в ту ночь вне времени, к бесконечным усилиям и беспредельной вечности, когда я пыталась удержать в руках крохотный голубой огонёк, молясь сердцем и душой, чтобы он не угас. Я сглотнула.
– Всегда рада помочь, мистер Клаудтри, – сказала я.
Аарон. Так звали гадкого и злобного отчима Агнес – Аарон Клаудтри. Теперь я посмотрела на него с гораздо большей неприязнью, но он этого не заметил: его внимание было приковано к Джейми и к корове с новорождённым телёнком.
– Неплохо справился, приятель, – обратился он к Джейми, одобрительно кивая в сторону Рози и её детёныша, который выпученными глазами смотрел на новый мир, а волоски на его шкуре топорщились в разные стороны. – Почти так же хорошо, как и ваша жена.
– Taing [Спасибо (гэльск.) – прим. перев.], – поблагодарил Джейми и, наклонившись, поднял грязное льняное полотенце, которым, выпрямившись, вытер лицо. – Что привело вас к нам в такой поздний час, мистер Клаудтри? Ночь на дворе.
– Я был раньше, но вы были за столом, – пожал плечами Клаудтри. – Там с вами сидела старая ведьма – а при ней я говорить не мог.
Джейми взглянул на меня и, медленно вытирая руки, приготовился слушать.
– Говорите сейчас, – сказал он.
– Каннингем. Сын старой ведьмы. Знаете, что он ведёт торговлю в деревнях чероки, за Линией Договора?
Джейми кивнул, не сводя глаз с Клаудтри. Полукровка, с длинными шелковистыми каштановыми волосами, – это был красивый мужчина, хотя капризный изгиб рта придавал его лицу нагловатый вид.
– Не все его слушают, – заверил Клаудтри. – Но среди тамошних индейцев набралось человек двадцать, которые за ним пойдут. Он называет их своим ополчением, но раньше он не воевал с индейцами, а то был бы умнее и понимал, как оно на самом деле. Но они берут у него оружие, порох и бляхи и, скорее всего, сделают то, о чём он попросит. Поначалу.
– О чём же он просит? – Перестав вытирать ладони, Джейми теперь обеими руками сжимал скрученное полотенце.
– Сам я его речей не слышал, – понизив голос, Клаудтри наклонился вперёд, – но пара человек в Кеови, которым он заплатил, мне кой-чего рассказали. Сейчас по горам туда-сюда мотается один красномундирник, офицер по имени Фергюсон. Собирает лоялистские ополчения, арестовывает мятежников, вешает людей и сжигает дома. Каннингем написал Фергюсону письмо, в котором назвал ваше имя и заявил, что ему следует прибыть со своими войсками сюда, «потому что вы самый главный и жирный из бобров» среди мятежников, и ваша шкура стоит того, чтобы приехать да содрать её.
На секунду показалось, будто из коровника весь воздух выкачали. Однако спустя миг Джейми глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
– Вам известно, когда? – спокойно спросил он.
Клаудтри пожал плечами.
– Насчёт Фергюсона точно не знаю. Сдаётся мне, у него и без вас есть чем заняться там, где он сейчас находится. А вот Каннингем устал ждать ответа. Люди, с которыми я говорил, сказали, что он собирается сам арестовать вас и отвезти к Фергюсону, – чтобы Фергюсон мог вас повесить – ну, как бы напоказ другим. Они сказали… – он взглянул на свои руки и, загибая пальцы, посчитал, – через восемь дней, считая вчерашний. Каннингем ждёт какого-то парня по имени Партленд, он привезёт с собой ещё несколько человек из Девяносто шестого полка.
Мы с Джейми переглянулись, и я поняла, что мы подумали об одном и том же: через семь дней будет заседание Ложи. Если они собираются прийти за Джейми, то лучшего вечера для этой цели не придумать. От лагеря, где расположен Девяносто шестой полк, до Риджа добрых двести миль, но Партленд со товарищи вполне могут сюда успеть.
– Вот ведь чёртова змеюка! – воскликнула я.
Я была встревожена и зла, но гнев преобладал.
– Да как он смеет?!
– Ну, я ведь действительно отобрал у них оружие, Сассенах, – мягко сказал Джейми. – Я же говорил тебе, что они мне это припомнят.
Задумчиво глядя на Аарона, Джейми рассеянно провёл тыльной стороной ладони по губам и тут же поморщился, затем вытер руку о штаны и сплюнул в солому.
– Что ж, – сказал он. – Вы оказали мне услугу, мистер Клаудтри, и я этого не забуду. А скажите-ка… не знаете ли вы человека по имени Скотчи Кэмерон?
Аарон с любопытством осматривал коровник, но, услышав имя, повернулся к Джейми.
– Кто ж его не знает, – сказал он. – Инспектор по делам индейцев, да? Он ваш друг?
– Бывало, мы вместе выкуривали трубку. Какое-то время я служил индейским агентом.
Я взглянула на Джейми. Конечно, я знала, что он курил трубку вместе с чероки, когда бывал у них по делам, но я никогда не спрашивала, о чём они в такие моменты беседовали. Да и с Александром Кэмероном я никогда не встречалась, но, как и все вокруг, знала, кто он такой: шотландец, женился на девушке из индейского племени и предпочёл жить среди индейцев, занимаясь охотой и торговлей. Инспектором по делам индейцев Кэмерон стал уже после отставки Джейми. А поскольку теперь всем было хорошо известно, что владелец Фрейзерс-Риджа – мятежник, Джейми, торгуя в землях чероки, из уважения старался не искать со Скотчи встреч. По словам мужа, Кэмерона по-прежнему уважали, его повсюду знали и ему доверяли.
– Вы знаете, где Скотчи находится в данный момент? – спросил Джейми Аарона.
Задумавшись, тот вытянул губы трубочкой. Вот интересно, он соображает, где сейчас Кэмерон? Или задаётся вопросом, какую выгоду лично он может извлечь из сложившейся ситуации?
– Да, – не очень уверенно ответил Клаудтри и почесал в затылке, словно помогая себе собраться с мыслями. – Вообще, он живёт с людьми из Оверхилла, но на прошлой неделе он был по делам в Ненсаньи, так что, скорее всего, сейчас он уже добрался до Кеови. Как раз там, где теперь живём мы, – пояснил он, поворачиваясь ко мне. – Сюзанна, дети и я.
Казалось, он хотел оправдаться передо мной, – возможно, припомнив (поскольку уж я-то точно не забыла!), как он влепил Агнес пощёчину в ту ночь, когда её мать рожала близнецов. Кроме того, он мог бояться, что Агнес мне всё о нём рассказала.
– Рада слышать, что вы устроились. – Я чуть натянуто ему улыбнулась. – Прошу, передайте от меня привет Сюзанне и скажите, что, если ей когда-нибудь снова понадобится доктор, пусть она обязательно пришлёт за мной, и я приду.
Аарон посветлел лицом и кивнул.
– Вы очень добры, миссус. А вы, сэр... хотите, чтобы я нашёл Скотчи и рассказал ему об этом вашем затруднении? – неуверенно добавил он, обращаясь к Джейми. – Пожалуй, он и впрямь мог бы образумить любого из чероки, которые водятся с лоялистами.
– Хочу, – сказал Джейми.
Он окинул взглядом коров, – всё ли в порядке? – однако новорождённый теленок уже поднялся на ноги и теперь стоял, пошатываясь и мотая головой. Джейми одобрительно кивнул, затем, наклонившись, поднял грязное полотенце, которым вытирался.
– Не спуститесь ли в дом, мистер Клаудтри? Моя жена найдёт вам что-нибудь поесть, а я пока напишу пару слов для Скотчи. А захотите переночевать, можем и постель для вас приготовить.
Клаудтри покачал головой.
– Я люблю гулять по ночам, – просто сказал он. – Мы с ночью друг друга понимаем. Но положить какой еды на зуб да хлебнуть чего-нибудь не откажусь, миссус.

СНАБДИВ ДЖЕЙМИ И МИСТЕРА КЛАУДТРИ тарелкой роллов с сыром и моим деревенским вариантом соуса Брэнстон [соус из маринованных овощей и специй, названный в честь фабрики Branston Lodge – прим. перев.], я поднялась в нашу спальню, но спать у меня не было не малейшего желания. От сообщения Аарона меня будто холодом сковало, и я до сих пор не оттаяла. Зато внутри я полыхала огнём жаркого гнева.
Пытаясь отвлечься, я засела за книгу «Две крепости», которую Джейми оставил у кровати, но перед глазами всё время стояла картина: капитан Каннингем в образе паучихи Шелоб, в треуголке с золотым позументом. Я даже подумывала, не дать ли моему шприцу прозвище «Жало». [Шелоб – персонаж трилогии Толкиена «Властлин колец». Злобная огромная паучиха, которая погибла от небольшого меча, получившего имя «Жало» – прим. перев.]
– Иисус твою Рузвельт Христос, – пробормотала я, откладывая книгу в сторону и соскакивая с кровати.
Пол под ногами был холодным, но, не обращая на это внимания и кипя от злости, я металась по комнате, словно собака в конуре. Я понимала, что распаляю свой гнев, чтобы не поддаться страху, но тот всё равно рос с каждой минутой. Как, чёрт возьми, мне теперь смотреть в лицо Элспет Каннингем? Мы обязательно встретимся с ней в воскресенье, если не раньше. Взять и просто не явиться в церковь – не поможет: если Элспет подумает, что я заболела, она непременно придёт меня лечить.
«Знает ли она, что задумал капитан? – гадала я, перешагивая через спящего Адсо, который распластался на боку на тряпичном коврике перед камином. – И если знает, то как она поступит?»
Скорее всего, она ничего не сможет сделать. В конце концов, она меня предупреждала. А я предупреждала её.
С громким треском в очаге сломалось горящее полено, и крошечным фонтанчиком брызнули искры. Несколько из них на мгновение вспыхнули красным и тут же погасли, попав в сделанный Брианной защитный экран. Кот дёрнул ухом, но остался невозмутимым.
Я скорее почувствовала, чем услышала, как закрывается входная дверь: по всему дому прокатилась приглушённая вибрация. Аарон Клаудтри ушёл. Я поплотнее запахнула халат и спустилась вниз, поручив Адсо присматривать за огнём.

– ТАК ТЫ ДУМАЕШЬ, этот Скотчи может помочь? – с сомнением спросила я.
Мистер Клаудтри удалился, под завязку полный виски и маринованными огурчиками, а в кармане у него лежало запечатанное письмо – написанное по-гэльски и предусмотрительно оставленное без подписи на случай, если его кто-то перехватит или сам мистер Клаудтри проявит нескромность и засунет в него свой нос. Мы с Джейми сидели у кухонного очага, потягивая оставшийся виски и наслаждаясь спокойствием мирно спящего дома. Было очень поздно (судя по глубокой, холодной неподвижности воздуха снаружи, где-то около двух-трёх ночи), но ложиться спать никому из нас не хотелось.
– Не уверен, – признался Джейми.
Он потёр руками лицо и потряс головой, отчего его волосы взъерошились и разлетелись в стороны, в свете очага короткий вихор на макушке казался красным. Джейми зевнул, моргнул и снова тряхнул головой, – скорее для того, чтобы развеять туман в мыслях, чем смиряясь с тем, что сон берёт-таки своё.
– Это зависит от многого, – задумчиво глотнув виски, продолжил Джейми. – Где он сейчас находится, с кем может поговорить. И не разучился ли читать по-гэльски, – добавил он с печальной улыбкой. – Если он всё забыл, то мы ничего не проигрываем. Если же нам повезёт, то, возможно, он попробует выяснить, с кем из чероки Каннингем имел дело, и даже замолвит словечко старосте этой деревни.
Преисполненная сомнений, я кивнула. Чероки проживали на огромной территории с сотнями деревень. С другой стороны, Джейми там хорошо знают, поскольку до Скотчи именно он был индейским агентом. Думается мне, что, даже если кто-то из сообщников Чарльза Каннингема и знаком с некоторыми вождями племени чероки, сам Каннингем почти наверняка таких знакомств не имеет.
Всего в четверти мили от коттеджа Каннингемов жили Александр Дафф с сыном, а в двух шагах от них – Дональд Макгиллис. Джейми знал Сэнди Даффа и Дональда Макгиллиса со времён Ардсмуира и полностью им доверял. И мне было точно известно, что они держат под надзором Линию Договора и следят за тем, кто и куда через неё переправляется.
– Что ты сделал с винтовками, которые забрал у Каннингема? – спросила я, снова наливая в чашку горячего молока и добавляя туда капельку мёда.
– Почти все раздал людям, которым доверяю. Кстати о доверии... – начал он и в очередной раз зевнул. – О, Господи… Надо послать весточку Загорным людям, хотя вовремя связаться со всеми не получится. Севьер может прийти к нам на помощь: он человек надёжный, да и живёт ближе всех. И индейцев не очень-то любит.

Семь дней спустя
ЗА УЖИНОМ ДЖЕЙМИ НЕ СМОГ проглотить ни крошки, хотя со вчерашнего вечера ничего не ел. Утробу скрутило, словно завязанную в узел перчатку, и есть совсем не хотелось. От голода у него заострились черты лица и прояснилось в голове. Джейми был спокоен: казалось, он со стороны наблюдает за самим собой, стоя за стеклом.
– А? – переспросил он и виновато развёл руками.
Клэр ему что-то сказала, а он не расслышал, и теперь она, прищурившись, внимательно на него смотрела – без раздражения, но с беспокойством.
– Всё в порядке, Сассенах, – заверил он. – Каннингему я нужен живым. В худшем случае он сегодня возьмёт меня в плен.
– А как насчёт того, что будет дальше? – потребовала ответа Клэр.
Она была напряжена, как пружина в заведённых часах: казалось, он видит, как у неё внутри крутятся крошечные шестерёнки. Джейми улыбнулся. Одна бровь у Клэр взметнулась, и Джейми, наклонившись, поцеловал её.
– Dinna fash, a nighean [Не переживай, милая (шотл.) – прим. перев.]. А дальше у Каннингема появится выбор, правда же? Вышвырнуть меня из Риджа – и, если он так решил, что ж, пусть попробует! – или попытаться переправить меня за фронтир и через земли чероки, чтобы отдать Фергюсону, – где бы этот бедолага сейчас ни находился. Да, у сторонников Каннингема есть друзья среди чероки, но у меня тоже таковые имеются, и если Аарон Клаудтри отыщет Скотчи Кэмерона либо расскажет кому-нибудь о нашей проблеме, – а я готов поспорить на свои лучшие чулки, что он не удержится и растрезвонит всем подряд: ведь сразу видно, что у него язык как помело, – то, вздумай капитан меня отвезти куда-то, у него возникнет гораздо больше неприятностей, чем он может себе представить.
– Ладно, допустим, – сказала Клэр, и тревожная морщинка у неё между бровей немного разгладилась. – Получается, после того как ты начнёшь небольшую войнушку за Линией Договора, капитану просто придётся прикончить тебя самому, без посторонней помощи.
Джейми пожал плечами. Так далеко он не загадывал, но это не имело значения.
– Ну-ну, попытаться он может.
Тревожиться Клэр не перестала, но всё же улыбнулась мужу. И ему вдруг страстно захотелось овладеть ею; по-видимому, желание отразилось на его лице, потому что её улыбка стала шире. Впрочем, судя по тому, как Клэр покосилась на дверь, вряд ли жена позволит повалить себя на стол и попробовать управиться до того, как войдёт малышка Агги.
– Значит, после заседания ложи, – ухмыльнулся он.
Клэр глубоко вздохнула и кивнула.
– Значит, после заседания. – Она постаралась, чтобы в её голосе тоже не прозвучало ни капли сомнения.

Я ЛИСТАЛА «СПРАВОЧНИК МЕРКА», перескакивая от лёгочных болезней и процедуры торакоцентеза [процедура, при которой прокалывают грудную стенку иглой или троакаром и удаляют скопившуюся в плевральной полости жидкость или гной – прим. перев.] к захватывающему описанию воспалительного процесса слизистой прямой кишки. Мой мозжечок на пару мгновений переключиться мог, но ни ствол головного мозга, ни спинной мозг, ни крестцовые нервы переключаться не желали. Будь у меня хвост, он был бы плотно поджат к ногам. В животе начало потряхивать: казалось, будто меня било током или начались рвотные позывы.
Девочки чувствовали: что-то грядёт. За столом они были тихи, словно мышки, и, как загипнотизированные, смотрели на Джейми. Точно так же заворожённо я наблюдала за мужем, когда после ужина он стал переодеваться.
Мне пришлось задержаться на кухне, чтобы убрать со стола объедки и остатки еды да притушить очаг, а когда я поднялась в спальню, то увидела Джейми: он стоял у окна в дальнем конце комнаты, спиной ко мне. Когда я вошла, он не обернулся: возможно, не слышал моих шагов. Его лицо отражалось в оконном стекле, но, похоже, он смотрел не на своё отражение.
Его взгляд был погружён внутрь, неподвижные глаза наполняла тьма, а пальцы быстро двигались, расстёгивая пуговицы, разматывая шейный платок, распуская завязки на бриджах, – и всё это так, будто он находился где-то в другом месте, совершенно не осознавая, что делают его руки. Он готовился к битве.
Его килт лежал на кровати вместе с чистой рубашкой и кожаной безрукавкой. Джейми повернулся, вероятно чтобы их взять, и тут заметил меня. Невидящие глаза наполнились жизнью.
– Ты смотришь на меня так, словно привидение узрела, Сассенах, – сказал он почти обычным голосом. – Неужели я так страшно выгляжу? Я, конечно, уже не юноша, но всё же…
– Ты бы и самого дьявола напугал до смерти.
Я не шутила, и Джейми это понял.
– Знаю, – без намёка на юмор сказал он. – Я вспоминал, как это было тогда, перед атакой. В Драмосси. Вокруг все орали, вдали, на другом конце поля я видел gunna mòr [большую пушку – прим. перев.], но всё это меня не волновало. Я сбрасывал с себя одежду, потому что ничего не оставалось, кроме как выхватить палаш и мчаться через пустошь. Я знал, что не доберусь живым до другой стороны, но мне было всё равно.
Я не могла вымолвить ни слова. Джейми тоже молчал, не переставая спокойно собираться: умылся, надел чистую нижнюю рубашку, килт и подпоясался ремнём, а затем поднялся на ноги и улыбнулся мне, хотя в его глазах всё ещё таились воспоминания.
– Dinna fash, Сассенах. Каннингем хочет передать меня Патрику Фергюсону с рук на руки и поставить это себе в заслугу. Отличный шанс для него приобрести известность в кругах лоялистов.
Я послушно кивнула: как и он, я прекрасно знала, что неважно, из-за чего драка началась, ведь никогда не угадаешь, во что она выльется и чем обернётся.
Джейми направился к двери, затем остановился, поджидая меня. Сюртук он пока не надел. Я медленно подошла к мужу и коснулась его предплечья, ощущая сквозь ткань рубашки, какое оно крепкое и тёплое.
– Это произойдёт сегодня? – не удержалась я.
Дважды за нашу жизнь он оставлял меня на краю поля битвы и говорил: «Придёт день, который разлучит нас навсегда, да только этот день ещё не настал». И оба раза оказывался прав.
Джейми обхватил ладонью мою щёку и долго не отрывал взгляда. Я знала: он хочет запечатлеть меня в своей памяти, как это – чуть раньше – сделала и я.
– Вряд ли, – наконец серьёзно сказал он.
Джейми отнял руку от моего лица, и щеки моей коснулся холод.
– Но тебе, Клэр, врать не стану: думаю, ночка выдастся дрянная.

ЗАСЕДАНИЯ ЛОЖИ, по обычаю, начинались часа через два после ужина: всем хватало времени, чтобы спокойно переварить пищу, закончить обычные вечерние дела и добраться до Дома собраний со всех уголков Риджа. Некоторые поселенцы жили в добрых пяти-шести милях.
Джейми во что бы то ни стало хотел прийти пораньше: как для того, чтобы не угодить в засаду, так и для того, чтобы спокойно осмотреться на месте на случай, если Каннингему придёт в голову расставить своих приспешников в близлежащем лесу. Впрочем, капитан на это не решился. Джейми зашёл в хлев проверить, как там поживают коровы, затем задержался у загона для свиней и пересчитал тёмные сопящие силуэты, сбившиеся в кучу на соломе. Мимоходом он отметил про себя, что солому надо бы заменить на этой неделе.
Затем он медленно пошёл вверх по склону холма к Дому собраний. Резко потеплело, и в воздухе между деревьями носились летучие мыши, хватая насекомых настолько стремительно, что невозможно было разглядеть, как они это делают. Брианна когда-то рассказывала, как они ловят добычу, и теперь, вслушиваясь, он, казалось, различал их пронзительный писк, тонкий и острый, словно битое стекло.
Из-за деревьев вышел Том Маклауд и, негромко поприветствовав Джейми коротким «Мак Ду» [Сын Чёрного (гэльск.) – прим. перев.], зашагал рядом. У Фрейзера возникали странные ощущения, когда кто-то из арендаторов, знавших его по Ардсмуиру, называл его этим именем. В памяти всплывала тюрьма и множество горестных событий, – ему действительно довелось хлебнуть лиха, – но вместе с тем вспоминалось то неосязаемое и непреходящее чувство родства, что поддерживало в них жизнь и связало их навсегда. И в глубине души неизменно хранился незримый образ отца, Чёрного Брайана, чьим сыном он, несомненно, являлся.
– Dean Urnaigh dhomh, – почти безмолвно выдохнул Джейми. «Помолись за меня, отец».
Теперь он слышал, как поднимаются по горным тропам люди: они шли поодиночке, по двое, по трое. Джейми узнавал их голоса: Макмиллан, Эйрдри, Уилсон, Кромби, Маклин, Маккёних, оба брата Линдси, Бобби Хиггинс, поспешавший следом. Фрейзер улыбнулся при мысли о Бобби. Хиггинс был одним из десятка людей, кому он рассказал о том, что может произойти сегодня. Правда, Бобби уже несколько лет ни с кем кроме енотов не сражался (да и то изредка), но он был солдатом и военную науку помнил. И, несмотря на то, что Бобби Хиггинс когда-то служил в британской армии, он был одним из тех, кому Джейми доверил бы свою жизнь.
Джейми редко предавался пустым сожалениям, но вдруг, на какой-то пронзительный миг, подумал: насколько иначе могла бы сложиться эта ночь, если бы рядом с ним были Йен Младший и Роджер Мак. И если бы Жермен с Джеремайей ждали снаружи, готовые в любой момент броситься за подмогой.
«По крайней мере, никто из них не погибнет из-за тебя». Он так и не понял, была ли это его собственная мысль или незримый голос отца, но эти слова стали небольшим утешением.
Братья Кромби и Гиллебрайд Макмиллан ждали у входа в Дом собраний. Там же стояли ещё несколько человек, которые втайне поддерживали лоялистов, – может быть, они были за одно с Каннингемом, а может, и нет, – но, дойди дело до стычки, они, скорее всего, и пальцем не пошевелили бы, чтобы спасти Фрейзера. Ему показалось, что один или двое из них как-то странно на него посмотрели, но в тусклом свете, пробивавшемся сквозь промасленные шкуры на окнах, трудно было разобрать наверняка, и он выбросил эту мысль из головы.
Он пока не собирался заходить внутрь; прежде чем перейти к делу, было принято немного потолковать, стоя на улице. Джейми поддерживал разговор и даже время от времени смеялся, но смысл того, что ему говорили, улавливал слабо. Он спиной чуял Каннингема. Схоронившись там, за тёмными деревьями, капитан ждал.
«Он хочет посмотреть, сколько у меня людей».
Джейми тоже хотел увидеть, сколько людей у Каннингема, – и узнать их имена. И как раз поэтому Эйдан Хиггинс прятался в кустах рядом с главной тропой, которая вела к Дому собраний с западной части Риджа, а Мурдо Линдси – рядом с тропинкой, что вела с востока. Если кто-то из чероки придёт поучаствовать в сегодняшнем стычке, они появятся именно оттуда. И если Бог даст (и Мурдо не оплошает!), он узнает об этом вовремя и успеет принять меры.

DE PROFUNDIS [Из глубин (лат.). Начало покаянного псалма «Из глубины воззвах к тебе», который читается как отходная молитва над умирающим – прим. перев.]

МОЯ ПРАВАЯ РУКА пульсировала в такт сердцебиению. Порез на ладони затянулся, однако был достаточно глубоким и повредил нервные окончания в дѐрме [дерма – слой кожи между эпидермисом (из которого он состоит) и подкожной клетчаткой – прим. перев.], которые то и дело просыпались, возмущённо напоминая о себе. Перевернув руку ладонью вверх, я на всякий случай проверила, не появился ли отёк или геморрагическая сыпь – симптомы вдруг начавшегося сепсиса, – хотя прекрасно знала, что ничего подобного нет и быть не может.
Просто раны болят гораздо дольше, чем рассчитываешь.
Я понимала, что глаз не сомкну, пока Джейми не вернётся домой более или менее целым, – и дай Бог, чтобы так и было. Я разожгла в своей хирургической маленькую жаровню и подкормила огонёк щепками гикори. «Ни дать ни взять – чёртова весталка», – пробормотала я себе под нос, но, увидев, как разгорается пламя, всё же почувствовала некоторое облегчение.
Я уже проверила и пополнила свою походную аптечку. На всякий случай. Сумка висела на привычном месте – на гвоздике у двери. Слишком взбудораженная, чтобы читать, я отложила в сторону «Руководство Мерка».
Решив составить мне компанию, в хирургическую перекочевали Блубелл с Адсо, и теперь собака дрыхла под моим стулом, а Адсо, полуприкрыв большие селадоновые глаза, растянулся на рабочем столе и мурчал, словно вдалеке газовал мотоцикл.
– По крайней мере, Джейми никогда не сломает себе шею, разъезжая на мотоцикле. И на том спасибо, – сказала я коту, просто чтобы нарушить тишину.
Может произойти и так, что Джейми никогда не сделает и многого другого…
Я оборвала эту мысль на полуслове и, потянувшись через кота, принялась решительно доставать из шкафа бутылки и баночки. Раз уж представился случай, устрою-ка я инвентаризацию: выброшу просроченные средства, утратившие лекарственную активность, составлю список всего, что нам понадобится в следующий раз, когда Джейми поедет (да, он обязательно поедет!) в город. А вдобавок я могу кое-что измельчать в ступке, хотя бы ради того, чтобы представить, будто крошу в порошок физиономию Чарльза Каннингема... или, например, короля Георга…
Внезапно Блубелл подняла голову и тихо, предупреждающе гавкнула. Адсо мгновенно перестал изображать калачик и запрыгнул на высокий шкаф, в котором я хранила повязки и хирургические инструменты. Судя по всему, к нам гости.
– Слишком рано, – вслух произнесла я.
«Джейми ушёл из дома не более часа назад. Вряд ли за это время могло произойти что-то…» Но, не успев додумать мысль до конца, я уже добралась до входной двери. После ухода мужа я её не заперла на засов, а закрыла на врезной замок с защёлкой и сейчас решительно, с резким металлическим щелчком, его открыла. Не имело значения, кто и с какой вестью явился. Я должна знать.
– Элспет. – Я сделала шаг назад, чувствуя себя словно во сне.
Неожиданная гостья. Но удивилась я не слишком.
– Я не могла не прийти, – сказала она.
Бледная, будто привидение, миссис Каннингем выглядела абсолютно разбитой. Так же чувствовала себя и я.
– Я знаю, – ответила я и машинально добавила. – Входите.
– Знаете? – В её голосе прозвучали и сомнение, и ужас оттого, что она поняла: никаких сомнений не осталось.
Я закрыла дверь и направилась в хирургическую, предоставив Элспет следовать за мной, если ей заблагорассудится.
Когда мы обе оказались в хирургической, я опустила тяжёлое одеяло, которое по-прежнему служило дверью, отгораживая нас от ночи. Блуи стояла прямо за моим коленом и низко, угрожающе рычала. Собака знала Элспет и обычно подходила к ней, чтобы по-дружески обнюхать и дать себя погладить. «Но не сегодня, Жозефина» [слова приписывают Наполеону Бонапарту: так звучал его отказ заниматься сексом с императрицей Жозефиной. Фраза также использовалась в фильме «В джазе только девушки» – прим. перев.], – подумала я и скомандовала:
– Ну-ка перестань, Блуи. Это свои.
«Чёрта с два!» – читалось на морде у Блубелл, но рычать она перестала и, медленно попятившись к коврику у камина, улеглась; однако шерсть у неё на загривке и спине по-прежнему топорщилась. Собака не отводила полных глубокого подозрения глаз от Элспет, однако та, казалось, ничего не замечала.
Я жестом указала гостье на один из двух стульев. Затем без лишних слов достала бутылку JF Special и до краев наполнила два оловянных стаканчика. Элспет взяла свой, однако пить сразу не стала, хотя было ясно, что ей это необходимо. Я же, не колеблясь, выпила.
– Я подумала, мы могли бы... с вами помолиться, – предложила Элспет.
– Отличная идея, – безучастно согласилась я. – Сейчас мы всё равно больше ничего не можем сделать.
Я выпила до дна, вопреки всему надеясь, что была права и Элспет здесь не для того, чтобы сообщить, что её сын убил или захватил в плен моего мужа. Действительно, она пришла ко мне не за тем: я видела это по её лицу, которому свет от камина придавал иллюзию здорового румянца. Она явилась ко мне не посочувствовать, не пожалеть, а потому, что боялась. Её худые, обветренные руки обхватили стаканчик, и мне подумалось, что, если она сожмёт посильнее, оловянная посудина прогнётся.
– Ничего страшного ещё не стряслось? – спросила я и удивилась тому, насколько буднично прозвучал мой голос.
– Не знаю.
Наконец она поднесла к губам стаканчик, который так и держала обеими руками. Выпив, она как будто немного успокоилась и стала выглядеть не такой удручённой. Элспет долго сидела молча и не сводила с меня изучающего взгляда. В кои-то веки меня не беспокоил тот факт, что все мои чувства непременно отражаются на моём лице: это избавило от необходимости что-либо объяснять.
Объяснения и правда не потребовались. Когда Элспет пришла, она была потрясённой, белой как мел. Теперь же она была просто взволнована, и на её впалых щеках выступил румянец.
– Как давно ему всё известно? – спросила она. – Вашему мужу.
– С неделю, – ответила я. – Мы узнали случайно. Я хочу сказать… никто из единомышленников вашего сына не предал.
Не знаю, зачем я протянула ей эту крупицу человеколюбия; ведь теперь между нами не осталось почти ничего, кроме воспоминаний о проявленной друг к другу доброте.
Элспет медленно кивнула и опустила взгляд в дымчато-янтарную глубину виски. К своему удивлению, я обнаружила, что она тоже не умеет скрывать чувства, и осознание этого восстановило толику симпатии к ней.
– Нам известен весь план, – почти мягко произнесла я. – Джейми знает, что капитан не собирается прикончить его на месте, и не станет убивать вашего сына.
«Разве что у него не останется выбора».
Элспет подняла на меня взгляд, уголок её рта нервно дёрнулся.
– Разве что у него не останется выбора? Позвольте заверить вас, что мой сын поступит так же, миссис Фрейзер.
– Клэр, – сказала я. – Прошу. – В хирургической пахло дымом гикори и целебными травами. – Вы знаете какие-нибудь подходящие к случаю молитвы?

ПРИХОДИТЬ С ОРУЖИЕМ НА заседание ложи было запрещено – как в знак уважения к масонским идеалам, так и ради более прагматичной цели: таким образом увеличивались шансы на то, что, по крайней мере, в течение часа, пока длится собрание, эти идеалы будут нерушимы. Тем не менее Джейми специально пришёл в Дом собраний в середине дня, чтобы под камнем неподалеку от двери спрятать заряженный пистолет. Кроме того, сейчас у него в спорране лежали патроны и пули, а самый острый нож Клэр он заткнул сзади за пояс, – рукоять скрывалась под сюртуком, а кончик ножен щекотал задницу.
Джейми не часто надевал на заседание ложи большой шерстяной килт с ремнём, но был рад, что сегодня вечером не пожалел времени и в него облачился: теперь он точно не замёрзнет, если его возьмут в плен и вынудят провести ночь привязанным к дереву или запертым в чьём-нибудь погребе. К тому же спереди, под масонским фартуком, у него на ремне висел sgian dubh [скин ду, маленький шотландский кинжал – прим. перев.]. На всякий случай.
– Ciamar a tha thu, a Mhaighister [Как поживаешь, мастер (гэльск.) – прим. перев.]. – поприветствовал Хирам Кромби (как обычно, с такой кислой миной – что твоя тарелка с маринованной капустой), и Джейми немного успокоился.
В число талантов Хирама не входило умение лицемерить, и если бы он знал, что сегодня вечером готовится какая-то заваруха, то, скорее всего, просто не пришёл бы.
– Gu math agus a leithid dhut fhein, – кивнул ему Джейми. «Здоров, чего и тебе желаю».
– Можем мы с тобой перекинуться парой слов, после? – спросил Хирам по-прежнему на гэльском.
– Да, конечно. – Джейми ответил на том же языке и заметил, как несколько арендаторов, не говорящих по-гэльски, на них покосились – Джейми показалось, с некоторым подозрением.
– Полагаю, это как-то связано с твоим маленьким братишкой? – спросил он, переходя на английский, и был рад увидеть, как дрогнул в улыбке уголок рта у Хирама, когда он услышал, что Джейми назвал «маленьким братишкой» парня по прозвищу Высокое Дерево.
– Да.
– Значит, договорились, – доброжелательно сказал Джейми, стараясь не обращать внимания на то, как колотится его сердце. – Но, ты же помнишь, a charaid [дружище (гэльск.) – прим. перев.], я говорил, что не выдам Френсис замуж, пока ей не исполнится шестнадцать. И даже после, разве что она сама этого захочет.
Кромби коротко мотнул головой.
– Речь не о девчушке, – сказал он и вошёл в Дом собраний, а следом за ним потянулись его родственники и ближайшие друзья.
И тут появился сам капитан с двумя своими молодыми лейтенантами в парадно-выходной форме. Каннингем же был в светлых льняных бриджах, светло-сером плаще и в шляпе с широкими полями для защиты от дождя. По его собственным понятиям, одет простовато. Джейми заметил, как Кенни Линдси наклонил голову, скрывая ухмылку. Однако Джейми не разделял его иронии: да, вполне возможно, что моряку и в голову не пришло, что в темноте он станет отличной мишенью. Впрочем, существует вероятность, что Каннингем вообще не думал, что может стать мишенью, либо новости, которые принёс Клаудтри, были ошибочными, и засада, – если таковая вообще предполагалась, – запланирована не на сегодняшний вечер.
Тут Каннингем вошёл в полосу света, падавшего из открытой двери, увидел Джейми и поклонился ему.
– Досточтимый мастер, – произнёс он.
– Капитан, – в ответ поклонился Джейми, и в ушах гулко забилось сердце: Каннингем игроком в карты не был и лицо держать не умел, так что в прищуре его глаз и жёсткости губ явственно читалась правда.
«Значит, официальный вызов, да?» Джейми внезапно представил себе, как, облачённые в килты, треуголки и масонские фартуки, они сходятся на дуэли. «И каким же оружием будем биться? – задумался он. – Абордажными саблями?»
– Dèan ullachadh, mo charaidean, – невозмутимо предупредил он своих соратников по-гэльски. «Будьте начеку, друзья».
Заседание ложи прошло спокойно, – по крайней мере, внешне. Неизменный ритуал, слова о братстве, товариществе, идеалах. Но Джейми казалось, что в словах звенела пустота, сковавшая льдом сердца людей, отделившая их друг от друга, оставившая на душе стужу.
Всем стало чуть легче, когда дошли до обсуждения повседневных вопросов, заурядных дел общины, которые решались совместно. Поддержать вдову, неспособную после смерти мужа управляться со скотиной; помочь фермеру, который, ремонтируя дымоход, провалился сквозь крышу собственного дома и сломал руку и ногу; погасить давнишний конфликт между Макдональдами и Макквори: на рынке в Солсбери ссора вылилась в драку, и, даже вернувшись домой, скандалисты не угомонились, и над их домами по-прежнему клубились враждебные тучи.
Затронули вопросы, которых на заседаниях ложи касаться было не принято, но на них следовало бы обратить внимание: слухи о том, что Говард Неттлз крутит шашни с женщиной, держащей лавку в фактории Бёрдсли (её муж ходит на барже и неделями не бывает дома).
– Кто-нибудь из вас приятельствует с Неттлзом? Кто-то может шепнуть ему на ухо пару слов? – спросил Джейми. – Если речь идёт о миссис Эпплтон, то я видел её мужа – он Говарда голыми руками надвое разорвёт.
Среди мужчин пробежал лёгкий смешок, и Джорди Макнил сказал, что знаком с Говардом, хотя и не настолько близко, чтобы говорить с ним на столь интимную тему. Однако он неплохо знает Говардова кузена, который живёт в маленьком поселении недалеко от Блоуинг-Рока, и в следующий раз, когда пойдёт в ту сторону, перекинется с ним парой слов.
– Да, идея неплохая, – отметил Джейми, думая, что пчёлкам Клэр эта история наверняка понравится. – И, будем надеяться, это его удастся предупредить в ближайшее время, иначе Говарду свою шею не спасти. Спасибо, Джорди. Что-нибудь ещё? Или приступим к пиву? – Краем глаза он увидел, как Каннингем внезапно дёрнулся, но тут же взял себя в руки и затих.
«Значит, всё произойдёт на улице». Джейми глубоко вздохнул и почувствовал, как в его крови застучал отдалённый боуран [старинный шотландский бубен – прим. перев.].
Сегодня была очередь Хирама Кромби угощать собрание пивом. Как и все рыбаки, всю жизнь жившие в крайней бедности, Хирам был жутким скрягой, однако он знал правила гостеприимства и пиво принёс отменное. Джейми на миг задумался, какая закавыка возникла с малышом Сайрусом, но вопрос вроде не срочный...
В дальнем конце комнаты вещал Каннингем. Он разглагольствовал о верности. О своей службе в Королевском военно-морском флоте. О преданности королю.
Джейми медленно подобрал под себя ноги. В принципе, вне ложи не запрещалось обсуждать политику или религию, но было почти вызовом заводить об этом речь сразу после заседания, даже не выйдя из Дома собраний, – и все это понимали. Среди тех, кто окружал Каннингема (Джейми запомнил их лица), царило молчание, а когда остальные начали прислушиваться к его речам и понимать их смысл, то по комнате будто пробежала ледяная волна, – словно мороз сковал пространство инеем.

И вдруг всё прекратилось. Каннингем по-прежнему стоял неподвижно, лишь скользил взглядом по лицам людей. Пока капитан говорил, Джейми внимательно его слушал, но не столько для того, чтобы вникнуть в смысл сказанного, сколько формулируя свои аргументы. Затем Джейми поднялся на ноги. Однако вместо придуманных только что фраз на ум пришло нечто иное.
– Я скажу вам всем только одно, a charaidean [друзья мои (гэльск.) – прим. перев.]. И это придумал не я. Это сказали наши предки четыреста лет назад.
Кто-то слегка шевельнулся, и ощущение ледяной скованности исчезло: мужчины заёрзали на своих табуретах, выпрямляясь, чтобы получше слышать, и бросая по сторонам взгляды, будто оценивая обстановку.
Много – очень много – времени прошло с тех пор, как Джейми читал Арбротскую декларацию, но её текст был не из тех, что можно забыть.
– «Доколе хоть сотня из нас останется в живых, никогда и ни в коей мере не покоримся мы английскому владычеству. Ведь не ради славы, богатств или почестей мы сражаемся… – замолчав, он посмотрел Каннингему прямо в глаза, – …но единственно во имя свободы, кою каждый добрый человек утратит лишь вместе с жизнью». [Арбротская декларация, 1320 г. – декларация независимости Шотландии в период Войны за независимость от Англии. – прим. перев.]
Он не стал дожидаться раскатистого одобрения в ответ, а резко развернулся и поспешил выйти за дверь. Оказавшись на улице, Джейми взял в руку нож и бросился бежать.
Его поджидали трое или четверо. Но они думали, что речь Джейми продлится дольше, и он застал их врасплох: свет из внезапно открывшейся двери выхватил их бледные лица, и приспешники Каннингема ошалело на него уставились. Джейми двинул одному в челюсть, плечом оттолкнул другого. Сзади, из Дома собраний, доносились крики и шум неразберихи: люди пытались выбраться наружу либо полезли в драку.
Луна пока не взошла, и в лесу было хоть глаз выколи, но Джейми ещё днём выбрал в качестве тайника большой валун рядом с огромной елью, и потому всего через несколько мгновений пистолет был у него в руке. Заряженный, но не взведённый.
Сердце бухало в ушах, когда он пробирался сквозь кусты (бежать так близко к Дому собраний он не осмелился), но ему показалось, что он услышал, как Каннингем, будто стоя на капитанском мостике, проорал: «Свистать всех наверх!» Джейми бы рассмеялся, но у него перехватило дыхание.
Его свобода – и, вероятно, жизнь – зависели теперь от двух обстоятельств, и ни одно из них он контролировать не мог. Первое – получил ли Скотчи Кэмерон его записку и посчитал ли нужным отговорить чероки от участия в заварушке за Линией Договора. Второе заключалась в том, удалось ли Джону Севьеру отыскать и остановить Партленда и его людей из Девяносто шестого полка.
Судя по доносившемуся шуму, Хирам Кромби вместе с остальными не давал Каннингему и его сообщникам скучать. Но если Кэмерон или Севьер подвели, ночью прольётся много крови.

ПАРУ ЧАСОВ НАЗАД я отправила девочек и Блубелл спать. Сейчас было уже далеко за полночь, и над кухней, словно тяжёлая пелена дыма из очага, повисло изнеможение. Мы исчерпали все способы, которые могли бы облегчить часы ожидания: молитву, беседу, работу, еду, питьё молока и кофе из цикория. Как благочестивая христианка, Элспет не употребляла алкоголь ради поднятия настроения, и потому сегодня вечером она выпила всего один стаканчик виски – исключительно в медицинских целях. Я же хотя и жаждала накачаться до бесчувствия, однако понимала, что должна оставаться трезвой и готовой. Готовой к чему? Я не хотела об этом думать, поскольку размышления были ещё одним занятием, на сегодня исчерпанным.
Какое-то время я непрестанно пыталась вообразить, что же в данный момент происходит в Доме собраний. Представляла себе, как проходит заседание ложи (во всяком случае, то, что я вообще о нём знала, поскольку Джейми свято соблюдал масонские обеты секретности, и, хотя он вместе со мной подшучивал над фартуком и кинжалом, он ничего не рассказывал о самих обрядах). Я гадала, когда наступит час икс.
– Во время заседания ничего страшного не произойдёт, Сассенах, – пытался успокоить меня Джейми, когда мы с ним обсуждали вероятное развитие событий. – Каннингем – офицер и джентльмен, кроме того, он масон тридцать третьей ступени. Клятву он не нарушит.
– «Таких бояться дόлжно», – процитировала я Юлия Цезаря [слова Юлия Цезаря из одноимённой пьесы Шекспира – прим. перев.].
Я тогда попыталась говорить полушутя, но в ответ Джейми лишь серьёзно кивнул и снял со стены над каминной полкой лучший из своих пистолетов.
Однако сейчас у меня в голове было пусто: в ней не осталось ничего, кроме беспредельного ужаса. Я разворошила огонь и сидела, уставившись на пламя; лицо у меня пылало от жара, а руки, холодные как лёд, безжизненно лежали на коленях.
– Дождь пошёл, – нарушила молчание Элспет, подняв голову, когда услышала стук дождевых капель по закрытым ставням.
Мы вернулись на кухню и сидели у очага, наведя в хирургической идеальный порядок. Свежие повязки. Льняные полотенца. Хирургические инструменты заново перемыты, простерилизованы и разложены на рабочем столе на отдельной чистой салфетке. Жаровня выскоблена и наполнена свежими щепками гикори, рядом наготове – набор каутеров для прижигания. Не говоря друг другу ни слова о том, чем именно занимаемся, мы приготовились ко всем самым страшным неожиданностям.
– И правда.
Снова воцарилось молчание. Шум дождя, однако, вновь пробудил робкую надежду: а вдруг из-за непогоды мужчины задержатся в Доме собраний?
«Не говори глупостей, Бичем, – возразил мой разум. – Когда это дождь мешал шотландскому горцу делать то, что взбрело ему в голову? Да и военно-морскому офицеру, если уж на то пошло…»
– Мне очень жаль, – вдруг заговорила Элспет, и я удивлённо на неё взглянула.
Её крепко стиснутые руки лежали на коленях. Лицо было бледным, а губы – плотно сжаты, будто она сожалела, что вообще начала говорить.
– Это не ваша вина, – сказала я рассеянно, а затем, вернувшись к действительности, произнесла. – Да и не моя.
Её губы немного расслабились.
– Да, – еле слышно отозвалась Элспет.
Она немного помолчала, но я видела, как слегка напрягаются мышцы у неё на горле, словно она о чём-то спорит сама с собой.
– Что вас беспокоит? – наконец очень тихо спросила я.
Элспет посмотрела на меня и сглотнула: было заметно, как её жилистое горло снова дёрнулось.
– Пять лет, – выпалила она.
– Что?
Элспет отвела взгляд, но затем снова посмотрела на меня. Её тёмные глаза остановились на моём лице со странным выражением: к извинению примешивалось что-то ещё… Облегчение? Триумф?
– Когда умер Саймон… мой внук... два года назад...
– Иисус твою Рузвельт Христос! – ругнулась я, и в сердце вонзилось остриё настоящего ужаса.
Тогда, на первом богослужении в Ридже, меня, как и всех остальных, глубоко тронула начальная проповедь Чарльза Каннингема и история смерти его сына. Нас всех впечатлило то, что он сказал отцу на прощанье: «Мы увидимся снова. Через семь лет».
– Что вы сказали? – поражённо переспросила Элспет.
Я лишь отмахнулась. Если капитан поверил предсказанию сына, – а он явно поверил, – тогда он наверняка сделал вывод, что, по сути, бессмертен в течение этого времени. Впереди у него ещё пять лет.
– Святый Боже! – подыскала я более приемлемое восклицание.
В моей кружке оставалось на дюйм пахты, и я выпила её залпом, словно паршивый виски.
– Ну-у... То есть… это не значит, что мой сын убьёт вашего мужа. – Элспет обеспокоенно наклонилась вперёд. – Лишь то, что ваш муж не убьёт моего сына.
– Должно быть, вас это утешает.
Смутившись, Элспет покраснела. Конечно, я права: именно это её и обнадёживало. Она прочистила горло и попыталась успокоить меня, сообщив, что Чарльз не собирался убивать Джейми, только взять его в плен и…
– …и отвезти к Патрику Фергюсону, чтобы тот его повесил, – ядовито закончила я. – Ради того, чтобы выслужиться и завоевать грёбаный авторитет!
– Ради своего короля и чести офицера, который служит этому самому королю! – огрызнулась она, свирепо глядя на меня. – Ваш муж – помилованный изменник, и теперь он потерял право на прощение! Он заслужил свою... – До Элспет дошло, что у неё вырвалось то, что она уже долго не решалась высказать, – и её рот захлопнулся, будто капкан.
Дождь внезапно перешёл в град, и градины застучали по ставням, словно ружейные выстрелы. Мы с Элспет посмотрели друг на друга, но перепалку не продолжили: в таком грохоте мы всё равно бы ничего не расслышали.
Некоторое время мы молча сидели возле очага, наши стулья стояли бок о бок. «Две старые ведьмы», – подумала я. Мы обе любили: она – сына, я – мужа. И, хотя стояли по разные стороны баррикад, мы обе испытывали страх.
Но в конце концов, устаёшь и бояться. В какой-то момент я обнаружила, что клюю носом, а сквозь слипающиеся веки мелькают белые блики от огня. Из дремоты меня выдернуло хриплое, неровное дыхание Элспет. Она сидела, опершись локтями о колени и спрятав лицо в ладонях, но вдруг пошевелилась и накренилась вперёд. Я коснулась Элспет, и она тут же вцепилась в мою руку. Никто из нас не произнёс ни слова.
Град прекратился, гром и ветер стихли, молнии перестали полыхать, и буря сменилась проливным, беспросветным дождём.
Держась за руки, мы ждали.

ШУМ-ГАМ И ОДЕЖДА, ОБАГРЁННАЯ КРОВЬЮ [«Ибо всякая обувь воина после брани и одежда, обагрённая кровью, будут отданы на сожжение, в пищу огню». Исаия 9:5, Русский Синодальный перевод – прим. перев.]

НЕ ЗНАЮ, СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ прошло, – к данному моменту это было уже не важно, – когда мы услышали их. К дому приближалось множество людей и лошадей. Топот и крики, свидетельствующие о том, что дело срочное.
Я услышала, как Фанни и Агнес, разбуженные шумом, босиком прошлёпали вниз по лестнице.
Как я очутилась у двери – понятия не имею. Я опомнилась, открывая защёлку врезного замка: когда пришла Элспет, засов я не задвинула. Я рванула тяжёлую дверь, будто она ничего не весила, и во мраке, который рассеивало лишь мерцание свечей, среди тёмной многоголовой беспорядочной массы, увидела Джейми. На голову возвышаясь над своими спутниками, он искал глазами меня.
– Помоги мне, Сассенах, – попросил он и, спотыкаясь, вошёл в коридор, качнулся в сторону и привалился к стене.
Он не упал, но я увидела, как по его мокрой рубашке растекается кровь.
– Куда? – порывисто спросила я, хватая его за руку и ища источник кровотечения.
Под рукавом куртки кровь стекала по его руке, заливая ладонь.
– Куда ты ранен?
– Не я, – произнёс он.
Джейми пытался вдохнуть – грудь его вздымалась. Он мотнул головой назад.
– Он.

– ЧАРЛИ! – ЗАКРИЧАЛА ЭЛСПЕТ, и, резко обернувшись, я увидела Тома Маклауда и Мёрдо Линдси.
Стараясь не уронить и не повредить свою ношу, они протаскивали импровизированные носилки из курток, натянутых на небрежно срезанные ветки. На носилках лежал Чарльз Каннингем в заметно плачевном состоянии.
Маклауд и Линдси знали, где хирургическая, и поспешили туда. Джейми, оторвавшись от стены, хрипло окликнул их по-гэльски, и они тут же замедлили шаг, ступая почти на цыпочках.
– Он получил пулю в спину, Сассенах, – сообщил мне Джейми. – Может быть... ещё куда-нибудь.
Там, где он прижимался дрожащей рукой к стене, остались кровавые разводы.
– Марш на кухню и сиди там, – коротко приказала я. – Скажи Фанни, что я велела тебе раздеться, пусть она поглядит, насколько всё плохо, а потом придёт и скажет мне.
Носилки с раненым доставили в хирургическую, и я бросилась туда, успев как раз вовремя, чтобы проследить, как капитана перекладывают на стол.
– Кладите на смотровой стол! – крикнула я, увидев, что Линдси и Маклауд собираются положить носилки на пол. – Не снимайте его с носилок!
Каннингем был жив и более-менее в ясном уме. Элспет уже стояла по другую сторону стола, и мы вдвоём со всеми предосторожностями разрезàли на нём одежду и снимали её. И, хотя руки у Элспет сильно дрожали, она что-то успокаивающе говорила сыну.
В него дважды стреляли спереди: одна пуля попала в правое предплечье, сломав лучевую кость чуть выше запястья, а другая по касательной задела рёбра слева, но, к счастью, в тело не вошла. Половина лица у капитана была расцарапана и опухла, но, судя по кусочкам коры в нескольких ссадинах, он, вероятно, врезался в темноте в дерево, а ни с кем не дрался.
– Джейми сказал, у вас пуля в спине, – проговорила я, низко склоняясь над ним. – Вы можете мне сказать, где? В верхней части или в нижней?
– В нижней, – выдохнул он. – Не волнуйся, мама, всё будет хорошо.
– Помолчи, Чарльз! – рявкнула Элспет. – Ты можешь пошевелить ногами?
Отросшая щетина покрывала мертвенно-бледное лицо Каннингема словно россыпью перца. Я просунула руки под спину капитана, пробираясь сквозь куртки, из которых были изготовлены носилки, и слои его собственной одежды. Она насквозь промокла от дождя, – как и у тех, кто принёс капитана. Я слышала, как с мужчин в коридоре капает вода: несколько человек столпились в дверях и прислушивались к тому, что происходит в хирургической. Я осторожно вытащила из-под раненого свою руку: она до запястья была перепачкана кровью. Я посмотрела на его ноги. Одна из них дёрнулась, и Элспет ахнула. Она перевязывала сыну раненую руку, но тут прервалась и склонилась над ним.
– Пошевели другой, Чарльз, – велела она.
– Шевелю, – прошептал он.
Глаза у него были закрыты, а с волос стекала вода. Я перевела взгляд на ноги – обе оставались неподвижными.
Протолкавшись сквозь мужчин в дверях, вошла Фанни. Её распущенные волосы растрепались по халатику, а глаза были широко распахнуты.
– У мистера Фрейзера сильный порез через всю грудь от правого плеча, – сообщила она мне. – Хотя левый сосок не задет.
– Ну хоть одна хорошая новость, – сказала я, подавляя слегка истерический смешок… – А вы...
– Мы наложили на рану салфетку, – заверила она меня. – Агнес прижала её к его телу. Давит обеими руками!
– Кровоточит сильно?
Я снова просунула руки между промокшими слоями одежды под капитаном, ощупывая его спину в поисках точного местоположения раны.
– Первая салфетка у него пропиталась полностью, а вторая – куда медленнее, – сказала она мне. – Мистер Фрейзер просит виски; можно ему дать?
– Пусть он встанет, – сказала я, нащупав пояс капитанских бриджей. – Если сможет простоять прямо тридцать секунд, дайте ему виски. Если нет, напоите медовой водой и заставьте лечь на спину – прямо на пол. И не слушайте никаких возражений.
– Медовой водой мы его уже напоили, – ответила она и внимательно посмотрела на нашего пациента. – Может быть, капитану тоже дать немного?
Одну руку я держала на бедренной артерии Каннингема (мы разрезали спереди бриджи, куртку и рубашку и оголили тело раненого), – а другую подсунула ему под спину. Пульс у капитана был на удивление сильным – это обнадёживало. Как и тот факт, что кровь не выплёскивалась мне в ладонь, хотя и капала со стола. Вряд ли пуля задела крупный сосуд. С другой стороны... пошевелить ногами Каннингем по-прежнему не мог.
– Да, – согласилась я. – Принеси. Миссис Каннингем даст ему попить, пока я... разбираюсь с этим.
Элспет бережно положила забинтованную руку сына ему на живот, убрала мокрые волосы с его лба, полотенцем вытирая ему лицо.
– Всё будет хорошо, Чарльз, – сказала она.
Интонации были ласковыми, но голос – твёрдым, как скала.
– Ты скоро обсохнешь и согреешься.
Я закрыла глаза, чтобы лучше слышать свои руки. Я нашла рану на спине у Каннингема, и она мне не нравилась. Пуля вошла между последним грудным и первым поясничным позвонками и по-прежнему там торчала. Я трогала её средним пальцем – маленький твёрдый шарик, и он основательно там застрял. Он не сдвинулся, когда я слегка на него надавила. Спина капитана была холодной и жёсткой: все мышцы свело судорогой.
Он дрожал, хотя в комнате было довольно тепло. Я велела Элспет его укрыть, кивком указав на шерстяное одеяло блевотно-жёлтого цвета, аккуратно сложенное на шкафу.
Мужчины, которые принесли Каннингема, всё ещё оставались в коридоре, они негромко переговаривались. По голосам я узнала людей, которым Джейми доверял.
– Гилли! – крикнула я, обернувшись, и Гиллбрайд Макмиллан опасливо выглянул из-за дверного косяка.
– Seadh, a bhana-mhaighister? [Да, хозяйка! (гэльск.) – прим. перев.]
– Есть ещё раненые? Кроме капитана и Джейми?
– Всего лишь пара ушибов и сломанных рёбер, мистрис. Да, похоже, у Тома сломан нос.
Подойдя к рабочему столу, я выбирала инструменты, но одновременно продолжала думать и спрашивать.
– А как насчёт остальных? Тех, кто был с капитаном?
Макмиллан пожал плечом, но улыбнулся, а из коридора донёсся чей-то короткий смешок. «Они одержали победу, и адреналин по-прежнему играет у них в крови», – поняла я.
– Я не видел, так что ничего сказать не могу, a bhana mhaighister [хозяйка (гэльск.) – прим. перев.], кроме того, что я сломал лопату о голову Аласдера Маклина, а ещё у кого-то были ножи, и двое или трое пострадали от оползня, так что...
– От оползня? – Я в изумлении обернулась на Гилли и покачала головой. – Не важно, расскажешь позже.
– Скорее всего, они отправились к... ко мне домой, – тихо проговорила Элспет. – Раненые лоялисты, которые не захотели прийти сюда. Мне... мне нужно пойти и помочь им.
Тем не менее она не уходила, а держала сына за руку, крепко переплетя с ним пальцы. Она смотрела на него, и на её лице застыла мука.
Я кивнула, горло у меня стиснуло от жалости. Мне не нужно было смотреть на Элспет, чтобы понять, о чём она думает: любовь и страх боролись с долгом. И я узнала тот глубочайший страх, что начал прорастать в её душе. Её глаза были прикованы к босым ногам сына, она отчаянно желала, чтобы они пошевелились.
– Гилли, сходи, пожалуйста, на кухню и приведи Агнес.
Он ушёл, и я повернулась к Элспет.
– Ваш сын не умирает, – негромко, но уверенно произнесла я. – Не знаю, будет ли он снова ходить, – может, да, а может, и нет. Пуля не пробила спинной мозг, хотя несколько его повредила. Это лечится. Я достану пулю и перевяжу рану. А когда отёк спадёт и синяки рассосутся... – Я слегка повела рукой, выражая этим жестом и надежду, и сомнение.
Элспет судорожно втянула воздух и кивнула.
– Останься, пока я извлекаю пулю, – сказала я и потянулась, чтобы взять Элспет за руку. – Много времени это не займёт, а ты убедишься, что он выжил.

БЛИЗИЛОСЬ УТРО, а дождь так и лил не переставая. Я медленно брела на тусклый свет в кухне и по пути хоть и не опиралась на стены, но изредка всё-таки касалась их кончиками пальцев, будто хотела убедиться, что я именно там, где нахожусь. В доме всё замерло; пахло кровью и чем-то горелым. Впрочем, воздух был прохладным, а приближающийся рассвет окрасил всё вокруг серым – письменный стол и стулья в кабинете Джейми напоминали монохромный натюрморт, нарисованный прямо на стене... Я миновала дверной проём, и кончики пальцев скользнули по пустоте, звук моих шагов был совсем не слышен, как будто я стала призраком, блуждающим по этому дому.
По своим домам разошлись почти все, кроме нескольких человек, лежавших вповалку в гостиной на полу. Чарльз Каннингем под воздействием большого количества настойки опия уснул прямо на столе, а Элспет задремала в моём хирургическом кресле, уронив напоминающую одуванчик голову к вырезу платья. Я не собиралась её будить – раненым лоялистам придётся позаботиться о себе самостоятельно... Или пусть это сделают их жёны.
В кухне на одной из широких скамеек крепко спала Фанни, распластавшись лицом вниз и потешно свесив одну ногу. Блубелл свернулась под ней калачиком и тоже спала. Джейми лежал на спине на коврике у очага, в угасающем свете похожий на осквернённое вандалами надгробное изваяние. Дрова почти прогорели, и угли дымились – притушить очаг на ночь ни у кого не нашлось времени. Услышав мои шаги, Джейми открыл глаза и посмотрел на меня из-под отяжелевших век – взгляд у него был ясным.
– Садись-ка, Сассенах, – прошептал он и неуверенно ткнул пальцем в ближайший табурет. – Ты выглядишь хуже меня.
– Куда уж хуже, – отозвалась я.
Но всё-таки села. Усталость, от которой сразу же закрылись глаза, устремилась от ноющих ступней вверх, поднимаясь по телу подобно весеннему приливу, полному взбаламученного песка, водорослей и острых осколков ракушек. Тёплая рука обхватила мою лодыжку и замерла.
– Как ты себя чувствуешь? – пробормотала я.
Мне действительно хотелось это знать, но всё никак не удавалось открыть глаза, чтобы осмотреть мужа.
– Я справлюсь. Дай мне эту свою баночку, Сассенах. – Рука отпустила лодыжку и поднялась к коленям, где я держала маленькую банку со спиртом и нитями для сшивания ран. – Я сам справлюсь.
– С чем справишься? – Я открыла глаза и уставилась на него. – Сам себе зашьёшь рану на груди?
– Так и знал, что это заставит тебя проснуться. – Он опустил руку. – Помоги мне встать, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.]. Я задубел, как позавчерашняя овсянка, да и не хочу, чтобы ты накладывала мне швы, скрючившись на полу. К тому же, если я при этом начну вопить, то могу разбудить девчушку.
– Вопи сколько хочешь, – довольно сердито ответила я. – Так тебе и надо – сам виноват. Дай мне хоть взглянуть, прежде чем я попытаюсь поставить тебя на ноги.
Пол рядом с Джейми был усеян скомканными тряпками, порыжевшими от подсыхающей крови, а на широких половицах виднелись размазанные кровавые пятна. Я осторожно опустилась рядом с ним на колени.
– Воняет, как на скотобойне.
От мужа пахло кровью, мокрой землёй и дымом, но сильнее всего – застывшим пόтом насилия.
Джейми опустил голову, вздохнул и закрыл глаза, позволяя мне осмотреть его грудь. Для тепла девочки накрыли Джейми его же влажным пледом, а под него, поверх раны, подложили сложенное льняное полотенце, смоченное водой. В воздухе витал слабый аромат лаванды и таволги, смешанный с резким медным запахом свежей крови. «Интересно, – удивилась я, – кто из них додумался использовать компресс, чтобы увлажнить края раны?» Кто бы это ни был, он также догадался разуть Джейми и подложить свёрнутые куртку и рубашку ему под ноги, чтобы их приподнять. «А может, сам Джейми подсказал», – рассеянно подумала я.
Фанни очень точно описала рану: глубокий разрез тянулся вниз от середины правой ключицы через всю грудь (в том месте, где кортик едва не задел грудину, под свежей красной полосой рассечённой плоти были видны неясные очертания белой кости) и заканчивался двумя дюймами ниже левого соска... Стоило мне его коснуться, как тот моментально среагировал, превратившись в крошечный тёмно-розовый бутон. Я машинально дотронулась и до второго.
– Они оба в строю, – заверил Джейми, косясь на свою грудь. – И член тоже работает, если тебе интересно.
– Рада слышать.
Я взяла Джейми за запястье, чтобы проверить пульс, хотя видела, что он ровный: жилка у него на шее билась в спокойном ритме. Чувствуя рядом с собой тело мужа, такое тёплое и крепкое, я сразу ожила и взбодрилась. Вдруг ни с того ни с сего я широко зевнула: приток кислорода разогнал мою кровь.
– Если ты попытаешься встать сам, будет ужасно больно, – предупредила я.
Стоит ему опереться на руки, и это приведёт к натяжению повреждённых мышц и кожи.
– Я знаю, – отозвался Джейми и тут же предпринял попытку самостоятельно встать.
– И рана начнёт кровоточить сильнее, – добавила я и положила руку ему на шею, не давая подняться. – А в тебе нет ни капли лишней крови, друг мой. Лежать, – строго, как собаке, приказала я.
Он засмеялся... Точнее, попытался засмеяться, но тут же побледнел – хотя куда уж бледнее? – и на миг перестал дышать.
– То-то же! – сказала я и с трудом поднялась на ноги. – Не смейся. Я скоро.
Возвращаясь в хирургическую, я двигалась гораздо увереннее, в голове прояснилось, и мозг снова заработал. Если не считать впечатляющей резаной раны на груди, Джейми вроде бы не пострадал. Никаких признаков шока или дезориентации, и рана чистая, что уже хорошо...
Элспет по-прежнему сидела в моём хирургическом кресле, но уже не спала. У неё на коленях лежало раскрытое «Руководство Мерка». Я замерла в дверях, но она слышала мои шаги и подняла на меня глаза. Кожа на лице миссис Каннингем была такой бледной и так туго обтягивала череп, что я отчётливо могла представить, как она будет выглядеть мёртвой.
– Откуда это у вас? – прошептала Элспет, накрыв страницу одной рукой, как будто не хотела её показывать.
Вверху я разглядела заголовок – «Травмы спинного мозга».
– Дочь привезла мне её из... э-э-э... Шотландии, – выдавила я.
Это всё, что я смогла придумать в приступе мимолётной паники.
Но тут же вспомнила: титульную страницу я вырвала. «Никто, кроме семьи, не знал и не узнает», – подумала я, и мне стало легче дышать.
– Я могу попросить Фанни переписать для вас кое-какие места, если хотите. Хотя не уверена, что они будут полезными, – неохотно добавила я. – Некоторые методики, которые здесь упоминаются, просто недоступны в Колониях... и пока что в большей части Европы. – Я скрестила под фартуком пальцы и мысленно добавила: «Как и где-либо ещё в мире». – И, хотя упомянутые подходы весьма продвинутые... они могут оказаться непригодными для... вашего конкретного случая.
При этих словах я посмотрела на Чарльза Каннингема, и мне захотелось снова скрестить пальцы – на этот раз на удачу. Вместо этого я медленно подошла к столу и осторожно приподняла край блевотно-жёлтого покрывала, обнажив босые ступни капитана. Выглядели они совершенно нормально.
Но, разумеется, так и должно быть. Даже если спинной мозг не перебит (а мне казалось, что так и есть), он явно был сдавлен или как-то иначе повреждён. А подобные травмы зачастую необратимы. Пройдёт немного времени, и явные последствия – истощение мышц, деформация конечностей – станут заметными. Ноздри у меня дёрнулись и сжались от резкой вони.
«Потеря контроля над кишечником и мочевым пузырём. Плохо, хотя и ожидаемо».
– Вы раньше сталкивались с подобными случаями? – голос Элспет звучал пронзительно.
Она вскочила на ноги, словно собиралась защитить своего сына.
– Да, – ответила я.
По моей интонации она поняла всё. И снова села, как будто ей тоже выстрелили в спину.
«Иисусе, кто же в него стрелял? Господи, пожалуйста, лишь бы это был не Джейми...»
Я откинула покрывало и бережно обтёрла капитана влажной тряпицей. Он был без сознания и не пошевелился. Ничто не зашевелилось под моими руками, и я сжала губы. Мужчины практически не контролируют свои спонтанные эректильные реакции (это только что продемонстрировал мне Джейми), и я видела, как многие мужчины с очень серьёзными ранами твёрдо реагировали на мои прикосновения. А капитан – нет. Хотя, возможно, всё дело в настойке опия... которая неизбежно влияла на либидо.
Я ненадолго уцепилась за этот крошечный лучик надежды и снова укрыла капитана. Сидевшая с прямой как палка спиной Элспет полностью погрузилась в себя, и я знала, что мы думаем об одном и том же: представляем себе заботу о любимом ребёнке, для которого не было никакой реальной надежды. Её последнем ребёнке. Месяцы, годы («Пять лет», – пришла беспощадная мысль) подтирать ему задницу и менять бельё, четыре раза в день двигать его омертвелые ноги, чтобы предотвратить атрофию. Справляться с озлобленностью человека, который лишился жизни, однако не умер.
Сквозь ставни начал пробиваться свет, тусклый и жиденький; шум дождя перешёл в ровную барабанную дробь зарядившего на весь день ливня. Я прошла у Элспет за спиной и распахнула ставни, а затем приоткрыла окно, чтобы в комнату ворвался поток холодного, чистого, влажного воздуха.
Мне нужно было позаботиться о Джейми – здесь я больше ничем помочь не могла. Я повернулась, положила руки на плечи Элспет и под чёрной шалью ощутила её кости – одновременно такие крепкие и хрупкие.
– Он сможет говорить и самостоятельно есть, – сказала я. – А дальше... время покажет.
– Как и всегда, – отозвалась она бесцветным, как дождь, голосом.

КАК ТОЛЬКО Я ВЫШЛА из хирургической, за моей спиной открылась входная дверь и на порог ступил лейтенант Эстерхази. Он выглядел таким же потрясённым и расстроенным, как и все мы этим утром, но, по крайней мере, твёрдо стоял на ногах и, судя по внешнему виду, ранен не был.
– Идёмте-ка со мной, – сказала я, хватая его за руку. – Ваш капитан спит и некоторое время обойдётся без вас, а мне вы нужны.
– Конечно, мэм, – пробормотал он, тряхнул головой, словно отгоняя какие-то тягостные думы, и последовал за мной на кухню.
– А где лейтенант Бембридж? – спросила я, оглядываясь на Эстерхази.
Я была почти уверена, что его друг тотчас покажется в дверном проёме, ведь эти двое так редко ходили поодиночке, что иногда я даже путала, кто из них кто.
– Не знаю, мэм, – ответил Эстерхази, в его голосе слышалась тревога. – Он... прошлой ночью не вернулся на условленное место, и сегодня утром тоже не появился… Я сходил к Дому собраний, прочесал округу, постоянно его окликал. Доложу капитану, а потом вернусь туда и ещё поищу.
– Мне так жаль, – искренне посочувствовала я. – Мне сказали, прошлой ночью произошёл оползень… Вы были там, когда это случилось?
– Нет, мэм. Но я тоже о нём слышал. Поэтому, когда Гилберт не вернулся, я подумал: а вдруг...
– Я вас понимаю, – произнесла я и повернулась к мужу, который к этому времени сумел приподняться на локте и настороженно глядел на лейтенанта. – Джейми, можешь что-то сказать насчёт того оползня, о котором все говорят? Что там стряслось?
– Из-за дождя обрушился здоровенный кусок склона, – ответил он. – Вместе с деревьями, камнями и грязью. Это всё, что я знаю. Даже не представляю, где мы тогда находились. Думаю, где-то рядом с Фургонным трактом.
Джейми осторожно коснулся груди и скривился от боли.
– Так это с тобой случилось во время оползня? – Я с одного взгляда определила, что рану нанесли абордажной саблей: у меня самой имелся похожий восьмидюймовый шрам на внутренней стороне левой руки.
– Как раз перед ним, – скупо ответил Джейми.
Он не сводил глаз с юноши, и мне вдруг пришло в голову: а что если лейтенант по молодости, а может, и по глупости (не стоит забывать и о сильнейшем внутреннем напряжении!) попытается захватить Джейми в плен в его же собственном доме? У парня был пистолет и офицерский кортик. А Джейми сейчас безоружен. По шее сыпануло холодком, будто меня коснулся маленький ледяной палец. Я внимательно посмотрела на лейтенанта, затем – снова на Джейми. И покачала головой.
– Нет, – спокойно сказала я. – Он тревожится о своём друге. И, наверное, о капитане, – добавила я.
Резко повернувшись, Эстерхази уставился на меня круглыми от удивления глазами.
– Что с капитаном?! Вы же сказали, он спит!
– Огнестрельное ранение, – сухо ответила я. – Жизнь его вне опасности, но пока он останется здесь и ходить в ближайшем будущем не сможет.
– Это вы его ранили, сэр? – со всей серьёзностью спросил у Джейми молодой человек.
– Пытался, – коротко ответил Джейми. – Я выстрелил как раз в тот момент, когда он бросился на меня с саблей. Не знаю, попал я в него или нет, но одно могу сказать: в спину ему стрелял не я. Сверкнула молния, и я отчётливо видел его лицо. А потом на нас обрушилась гора, – добавил он, чуть подумав.
– Его ранили в спину? – потрясённо спросил Эстерхази, поворачиваясь ко мне.
– Иисус твою Рузвельт Христос, – еле слышно выдохнула я. – Да. Я извлекла пулю, и теперь капитан отдыхает. А сейчас, лейтенант, будьте добры, помогите мне поднять полковника Фрейзера с треклятого пола и дотащить до кровати. Сейчас же! – повторила я, не давая парню пуститься в дальнейшие расспросы.
Наш разговор разбудил Фанни, а заспанная Агнес спустилась со второго этажа. Девочки до смерти смутились оттого, что лейтенант увидел их в ночных сорочках и халатах. Но я тут же отправила их нарезать лук для припарки, измельчить желтокорень и помочь миссис Каннингем позаботиться о своём бренном теле. Мы же с лейтенантом Эстерхази в несколько этапов подняли Джейми с пола. Сначала мы усадили его на скамью (Блубелл встревоженно обнюхала хозяина и лизнула его голые колени), а затем подняли на ноги. В полуобморочном состоянии Джейми раскачивался взад-вперёд, а мы, изо всех сил в него вцепившись, поддерживали его под локти и не давали упасть.
Я обняла мужа за талию, а лейтенант поддерживал его со спины, подхватив Джейми рукой под рёбра, и мы, пошатываясь, будто компания пьянчужек, удирающих от полиции, поковыляли из кухни наверх по лестнице.
Мы бросили его на кровать, будто мешок с цементом. Я совсем обессилела, и мне пришлось наклониться и, упершись руками в колени, хватать ртом воздух, пока маленькие чёрные точки перед глазами не рассеялись. Когда я снова смогла выпрямиться, то поблагодарила лейтенанта (лицо его раскраснелось, а сам он дышал как паровоз) и отправила парня вниз, чтобы его напоили чем-то горячим. Затем я принялась ворошить камин и открывать ставни: мне понадобятся и тепло, и свет.
Джейми, бледный как полотно, растянулся на кровати, намертво прижав к груди окровавленную повязку. Я ладонью накрыла ему руку и разжала его одеревеневшие пальцы. В жиденьком дневном свете, проникающем через окно, рана выглядела устрашающе, но была не слишком опасной: сухожилия не повреждены, грудная мышца рассечена лишь частично, да чуть-чуть задета ключица.
– Клинок отскочил от грудинной кости, – сказала я, осторожно потыкав в нескольких местах. – В противном случае, лезвие с этой стороны проникло бы гораздо глубже.
– Это радует, – пробормотал Джейми.
Веки у него были плотно сомкнуты, но я видела, как глаза под ними беспокойно двигаются туда-сюда.
– Ладно, начнём.
Я тщательно протёрла область раны солевым раствором и выудила из банки шёлковую хирургическую нить.
– Хочешь что-нибудь зажать зубами, пока я буду накладывать швы? Или предпочтёшь рассказывать, что, чёрт возьми, произошло прошлой ночью?
Джейми открыл налитые кровью глаза и пару мгновений всматривался в меня, затем снова прикрыл веки и, пробормотав что-то (я расслышала нечто вроде «испанская инквизиция...»), вцепился обеими руками в простыню, затем сделал глубокий вдох и постарался расслабиться, насколько это вообще было возможно в данной ситуации.
– У тебя есть под рукой листок бумаги, Сассенах? – спросил он.
Я взглянула на прикроватный столик, где оставила свою тетрадку-напоминалку. Она не предназначалась для чего-то глубокомысленного или высокодуховного – в ней я делала пометки о житейских мелочах, из которых состоит повседневная жизнь: медный котелок забыли на огне, в нём образовалась дырочка, надо попросить Бобби Хиггинса отвезти посудину в Салем на починку, он как раз собирается туда на следующей неделе; Блубелл съела какую-то чудовищную гадость, и теперь прикаминный коврик в комнате девочек необходимо прокипятить…
– Найдётся, – сказала я, быстрым движением протыкая кожу.
Джейми закряхтел, но не шевельнулся.
– Тогда, приготовь-ка бумагу, Сассенах и что-нибудь, чем писать. Я буду диктовать имена по ходу дела.

Я наложила ещё три стежка, затем повернулась, чтобы взять тетрадь и самодельный карандаш. Поскольку я обычно писàла, лёжа в кровати, то вместо чернил и пера использовала маленькую графитовую палочку, обёрнутую полоской ткани.
– Давай выкладывай. Рази наповал, – сказала я, возвращаясь к своему рукоделию. – Прости, если это выражение пробуждает нехорошие ассоциации.
Джейми хохотнул – живот у него чуть дёрнулся.
– Да ладно, чего уж там. Составим список лоялистов, которые были с Каннингемом прошлой ночью. Пиши: Джорди Халлам, Конор Макнил, Ангус Маклин и…
– Погоди, не так быстро. – Я взяла карандаш. – Зачем записывать имена? Ты же наверняка этих людей запомнил.
– Да я знал их поимённо задолго до вчерашнего вечера, – заверил меня Джейми, в голосе послышались жёсткие нотки. – Список предназначен для тебя, для Бобби и братьев Линдси. На случай, если в ближайшие день-два меня убьют.
Графитовый карандаш хрустнул у меня в руке. Я отложила его и тщательно вытерла пальцы мокрой тряпицей.
– Ты серьёзно? – как можно спокойнее произнесла я.
– Да, – сказал Джейми. – Ты же не думала, Сассенах, что после того, что произошло прошлой ночью, всё уладится?
Учитывая текущее состояние капитана Каннингема, я и на самом деле думала, что на этом всё закончится. Я сглотнула комок в горле и снова взялась за иглу.
– Намекаешь на вероятность того, что к нам пожалуют чероки?
– Не исключено, – задумчиво промолвил Джейми, – Или из-за гор придёт Никодимус Партленд со своим отрядом… Послушай, может ещё и обойдётся, – добавил он, увидев моё лицо. – И мои люди будут наготове, если это произойдёт. Но на всякий случай, если меня не станет, тебе нужно будет избавиться от здешних лоялистов. А значит, ты обязана знать их имена, понимаешь?
Я потянулась к баночке с шовным материалом и, не отрывая глаз от нитки-иголки, осторожно перевела дух.
– Избавиться от них?
– Сама понимаешь, я не могу оставить их своими арендаторами, – рассудительно сказал он. – Прошлой ночью они пытались меня убить. Или вывезти отсюда, чтобы потом меня повесили, а это ничуть не лучше, – добавил Джейми, и я почувствовала, как под тонкой оболочкой здравомыслия в нём закипает ярость.
– Да, тут не поспоришь.
Я вытерла кровь с раны и наложила ещё два шва. Потом снова разворошила угли и подкинула в камин пару поленьев, но холод всё равно пробирал меня до мозга костей.
– Сможешь ли ты... То есть они что, просто… уйдут, если ты попросишь их отсюда?
Джейми лежал, устремив глаза в потолок, но тут повернул голову и одарил меня терпеливо-снисходительным взглядом льва, у которого спросили: «Ты что, действительно сможешь съесть во-он ту антилопу гну?»
– Хм-м, – промямлила я, кашлянув. – Расскажи мне об оползне.
С нескрываемым облегчением он начал рассказ о своём бегстве из Дома собраний, о том, как четверо или пятеро его людей двинулись следом и перегородили путь лоялистам, кинувшимся за ним по пятам. Это дало Джейми возможность скрыться в темноте.
– Только тропу, по которой я собирался уйти, смыло дождём… Ой!.. И я чуток заблудился, пока искал другую. Затем загрохотал гром, а молнии сверкали так близко, что я чувствовал их запах… Ну хоть время от времени они освещали всё вокруг, и было видно, куда идти.
Джейми ринулся в том направлении, где, по его прикидкам, находился дом. Он надеялся встретить кого-то из своих, кому он приказал охранять Новый дом с тыла и взять в плен людей Каннингема, если они там объявятся.
– Взять в плен? – переспросила я, завязывая узелок, обрезая нитку и выбирая новую. – И где ты собирался их разместить? Надеюсь, не в погребе?
После долгой зимы продуктовые запасы у нас почти иссякли. И всё, что имелось, – ранние овощи, сухофрукты, мешки с каштанами, грецкими орехами и арахисом, – хранилось в погребе. Страшно представить, насколько разорительным стало бы пребывание там разъярённых пленников.
Джейми покачал головой. Он не сводил глаз с потолочных балок, лишь бы не видеть то, что я делала с его раной на груди.
– Нет, я сказал Бобби, чтобы всех, кого поймают, связали и отправили в загон для свиней.
– Господи, помилуй! А что, если Белой свиноматке взбрело бы в голову туда заявиться?
Несмотря на то, что легендарная Зверюга из Риджа не пожелала устраивать себе логово под Новым домом, – и слава Богу! – она по-прежнему бродила по окрестным горам, пожирая каштаны и всё, что считала съедобным. Время от времени она наведывалась в свинарник и выпускала на волю по паре-тройке его обитателей, большинство из которых были её собственными отпрысками.
– Превратности войны, – бессердечно произнёс Джейми. – Им следовало бы получше подумать своей башкой, прежде, чем следовать за человеком, который не может выбрать, кому служить: королю или Богу… Ай!
– Осталось меньше половины, – успокаивающе сказала я. – Что касается капитана... большинство лоялистов уверены: королём становятся только по воле Господа, значит, Божьи интересы совпадают с интересами его избранника. Рассказывай дальше о прошлой ночи.
Джейми глухо замычал и беспокойно заелозил, но затем затих и осторожно вдохнул.
– Ладно. Когда я сообразил, где нахожусь, то понял – неподалёку от дома Тома Маклауда… Кстати, Гиллебрайд тебе доложил, что у Тома сломан нос?.. Так вот, я подумал, что лучше всего укрыться там. Я по грязи продирался сквозь кусты, стараясь не сбиться с пути и ориентируясь, когда сверкала молния. Вдруг так громыхнуло, что небо раскололось и меня ослепило чудовищной вспышкой… Дождь вдруг перешёл в град, будто по щелчку... – Джейми щёлкнул пальцами. – Я натянул килт на голову, чтобы её прикрыть, а следующее, что помню, – как капитан с разбегу наткнулся на меня в темноте. Правда, тогда я его не узнал, да и он меня тоже. А потом снова блеснула молния, и я потянулся за пистолетом, а Каннингем за саблей и... – Джейми указал рукой на свою раскромсанную грудь.
– Понятно. Ты же сказал, что в него пальнул?
– Ну, во всяком случае, пытался. Порох промок, да и неудивительно. Пистолет выстрелил, но сомневаюсь, что я попал в капитана.
– Мог и попасть, – заметила я, выбирая новую нить. – Я вытащила пулю у него из предплечья.
– Ну и хорошо. Можно мне глотнуть капельку, Сассенах?
– Раз уж ты уже лежишь, то так и быть.
Пока я штопала Джейми, всё моё внимание было приковано к работе, но когда я поднялась, чтобы налить виски, то услышала внизу голоса. Говорили на повышенных тонах. Один голос вроде бы принадлежал лейтенанту Эстерхази, другой – как будто женский… Элспет? И ещё чей-то, такой знакомый, но…
Джейми рывком поднялся и взвыл как резаный кабан.
– А ну ляг, чёрт тебя возьми!
– Это Клаудтри, – нетерпеливо произнёс он. – Приведи его сюда, Сассенах.
Я схватила отброшенную повязку, шмякнула её ему в руку и прижала его ладонь к не до конца зашитой ране, из которой снова полилась кровь.
– Ложись, чёрт побери, и я за ним схожу!
Но я не успела. На лестнице послышались топот ног и возбуждённые голоса; в дверь для проформы постучали и, не дожидаясь ответа, распахнули.
– Я говорила ему, что сюда нельзя... – начала Агнес, хмуро оглядываясь на отчима, но тот протиснулся мимо неё, и разгневанный лейтенант Эстерхази схватил его за руку.
– А ну-ка стойте, сэр!
– Отстань от меня, говнюк вонючий! Мне нужно кое-что сказать полковнику.
– Лейтенант! – гаркнула я командным голосом.
Пользовалась я им нечасто, но мастерство не растеряла. Эстерхази перевёл на меня взгляд да так и застыл с открытым ртом. И Агнес с мистером Клаудтри – тоже.
– Полковник хочет поговорить с ним, – перешла я на спокойный тон. – Агнес, проводи лейтенанта вниз. А потом узнай, как там капитан.
Лейтенант какое-то время пожирал меня взглядом, затем зыркнул на Клаудтри, (тот старательно вытирал свой мокрый от дождя рукав, как будто хотел соскрести следы чужих пальцев), и ушёл. Агнес, поспешила за ним, бросив разгневанный взгляд на отчима, сохранявшего между тем полную невозмутимость.
– Я видал Скотчи, полковник, – начал Клаудтри, подходя к кровати.
Затем, заметив кровавое месиво на груди Джейми, вытаращил глаза.
– Господи Иисусе, приятель! Что с вами случилось?
– Много чего, – скупо ответила я. – Возможно, вы...
– И что же сказал вам Скотчи, мистер Клаудтри? – Джейми по-прежнему сидел в кровати, не обращая ни малейшего внимания на капли крови, медленно стекающие по его рёбрам.
– А! – Аарон на мгновение задумался, вспоминая, но затем утешающе кивнул Джейми. – Он просил передать, что вы теперь у него в большом долгу, да только он сомневается, протянете ли вы так долго, чтобы расплатиться. Так что dinna fash [не переживай, расслабься (шотл.) – прим. перев.]. Но от виски он бы не отказался.

«30 марта 1780 года от Рождества Христова.
Фрейзерс-Ридж, Северная Каролина.
От Джеймса Фрейзера, владельца Фрейзерс-Риджа,
всем нижеперечисленным:
Джорди Халламу,
Конору Макнилу,
Ангусу Маклину,
Роберту Маккланахану,
Уильяму Бэйрду,
Джозефу Бэйрду,
Эбенезеру Бэйрду,
Уильяму Макилхенни,
Юэну Адэру,
Пядару Макфарланду,
Холману Лесли,
Александру Макконнэху,
Лахлану Ханту.

Поскольку вы, – все вместе и каждый в отдельности, – вступили в сговор и действовали с целью напасть и арестовать меня, стремясь к тому, чтобы произведённые вами действия повлекли за собой мою смерть, подписанный между нами Договор аренды полностью расторгается с сего дня.
Предпринятыми действиями вы обманули моё доверие и нарушили данное вами слово.
Посему настоящим уведомляю, что вы, – все вместе и каждый в отдельности, – будете выдворены с земли, которую в данный момент занимаете. Вы лишаетесь права пользования и владения указанной землёй и вместе со своими семьями в течение десяти дней обязаны покинуть Фрейзерс-Ридж.
Вам позволяется взять с собой продукты питания, одежду, рабочие инструменты, семена, домашний скот и личные вещи, которыми вы располагаете. Все ваши здания, надворные постройки, сараи, амбары, загоны и другие сооружения конфискуются. Если что-то из вышеперечисленного будет сожжено или умышленно повреждено, то вы будете задержаны, а ваше личное имущество конфисковано.
Если вы попытаетесь тайно вернуться во Фрейзерс-Ридж, вы будете пристрелены на месте.
Джеймс Фрейзер, землевладелец».

– КАК СЧИТАЕШЬ, Я НИЧЕГО не упустил? – спросил Джейми, заметив, что я прочла уведомление.
– Нет. Ты… всё тщательно продумал.
В животе у меня возникла холодная тяжесть. Я хорошо знала всех этих мужчин. Когда они вместе с жёнами приехали в Ридж, я радушно их встретила. Многие из них не имели за душой ничего, кроме одежды, прикрывавшей их тела. Преисполненные надежд, они были благодарны за то, что обрели своё место в этом новом, неизведанном мире. Я приходила к ним в хижины, помогала их жёнам рожать, лечила, когда они болели. А теперь…
Я видела, что на сердце у Джейми лежала такая же тяжесть. Он принял этих людей, дал им землю и инструменты; он им доверял, предложил дружбу и всячески поддерживал. У меня похолодели пальцы, я отложила письмо.
– Ты и правда их пристрелишь, если они вернутся? – тихо спросила я.
Джейми обжёг меня взглядом. По его глазам я увидела, что, даже если в глубине души у него и лежит свинцовая тяжесть, в сердце полыхает тёмный гнев.
– Сассенах, – сказал он, – они меня предали. Они охотились за мной, словно за диким зверем. Преследовали меня на моей собственной земле. Во имя того, что они называют «королевским правосудием». Я сыт этим «правосудием» по горло. Если они снова попадутся мне на глаза, на моей земле – да. Я их убью.
Я прикусила губу. Заметив это, Джейми накрыл ладонью мою руку.
– Иначе нельзя, – тихо сказал он, заглянув мне в глаза, чтобы убедиться: я всё понимаю. – Не только потому, что все эти люди сами продолжат мутить воду. Дело в том, что они не единственные в Ридже и его окрестностях, кто помышляет о том же, и мне отлично это известно. Многие пока таятся, потому что наблюдают за мной: проявлю ли я слабость, позволю ли я себя свергнуть или схватить? Придёт ли сюда кто-нибудь вроде майора Фергюсона? Им страшно показать, на чьей они стороне, но, если я проявлю милосердие к этим людям, – он указал другой рукой на написанное им уведомление, – если позволю им сохранить не только их жизни, но и землю, и оружие, тогда эти нерешительные перестанут бояться и встанут под их знамёна.
«Не только их жизни…»
Я почувствовала, как мир под ногами покачнулся. До этого момента у меня была уверенность: что бы ни происходило за пределами Риджа, сам Ридж остаётся надёжным и незыблемым убежищем. А оказалось, что это не так.
«Не только их жизни. Наши жизни».
Ему не нужно было мне напоминать, что, если возникнет необходимость противостоять крупному мятежу во Фрейзерс-Ридже, у Джейми может не хватить людей – или оружия. Без посторонней помощи ему не справиться.
– Да, я всё понимаю, – сказала я и, сглотнув, осторожно взяла листок.
За написанными именами мужчин я увидела и лица женщин.
– Просто… я не могу не сопереживать их жёнам. И детям тоже. Но больше всего жалко жён, зажатых между нуждами своих семей, своих хозяйств и опасными последствиями политической деятельности их мужей. Из обжитых домов их теперь выселяют, у них не остаётся ничего, кроме того, что они смогут унести. И идти им некуда.
Я понятия не имела, многие ли женщины разделяют убеждения своих мужей, но, согласны они с ними или нет, им придётся жить, пожиная плоды их поступков, или умереть.
– Колокол, книга и свеча, – произнёс Джейми, не отрывая от моего лица сочувственного взгляда.
– Что?
– «Позвони в колокол, закрой книгу, погаси свечу», – негромко процитировал он и, дотронувшись до листка, что лежал у меня на колене, пояснил. – Это обряд отлучения от церкви и предания анафеме, Сассенах. Именно его я и совершил.
Прежде чем я успела сообразить, как на это отреагировать, на лестнице послышались решительные мужские шаги, а мгновение спустя раздался стук в дверь.
– Войдите, – спокойно произнёс Джейми.
Дверь отворилась, вошёл лейтенант Эстерхази. По его лицу казалось, что он постарел лет на двадцать.
– Сэр, – официально обратился он и встал перед кроватью Джейми – прямой, будто шомпол проглотил. – Мой… то есть лейтенант Бембридж до сих пор не вернулся. Разрешите пойти его поискать?
Опешив, я перевела удивлённый взгляд на Джейми, который, наоборот, совсем не удивился. Мне почему-то не приходило в голову, что лейтенант перестал быть другом семьи, а отныне является скорее пленником Джейми. Однако, судя по всему, как раз оба мужчины понимали ситуацию именно так.
Джейми отлично умел скрывать свои мысли, но в данный момент не стал себя этим утруждать. Если он отпустит Эстерхази одного, с кем тот может встретиться и что может сообщить? Ведь совершенно очевидно, что Джейми сейчас не в состоянии защитить ни себя, ни свой дом, не говоря уже о том, чтобы обеспечивать порядок во всём Ридже. Что если лейтенант уйдёт и вернётся с небольшой бандой? Или вообще покинет Ридж и, найдя Фергюсона, приведёт его сюда?
Я была уверена, что ничего подобного у парня и в мыслях не было: в данный момент он беспокоился только о своём друге. Но это не означало, что, оказавшись за пределами дома, лейтенант не преисполнится иными идеями.
– Разрешаю, – позволил Джейми так же официально, как и лейтенант. – А миссис Фрейзер отправится с вами.

«КТО, ЕСЛИ НЕ ТЫ, САССЕНАХ?»
Эти слова, словно в капкане, засели в мозгу и упрямо отказывались его покидать, вибрируя на барабанной перепонке тоненьким бисерным эхом.
Так сказал мне Джейми, когда Оливер Эстерхази направился в хирургическую, чтобы отпроситься у капитана – вернее, у Элспет.
– Больше некому, – резонно заметил Джейми, слабым жестом обведя пустые углы спальни. – Я не могу послать ни Бобби, ни братьев Линдси, они нужны мне здесь. Кроме того, – добавил он, откидываясь на подушку и морщась: от движения натянулись швы, – если бы мистер Бембридж был жив-здоров, он бы уже объявился здесь. А поскольку его нет, то, скорее всего, он ранен или мёртв. И когда вы его найдёте, ты же лучше всех сумеешь ему помочь, верно?
Оспаривать настолько логичное утверждение было невозможно, однако я всё равно возразила.
– Я не оставлю тебя одного. Ты не в состоянии дать отпор, если вдруг...
– Именно поэтому все трое Линдси нужны мне здесь, – терпеливо пояснил Джейми. – Они охраняют вход. Все входы, – уточнил он. – Кенни и Мёрдо караулят на крыльце, а Юэн – за домом.
– А Бобби где? – спросила я.
– Ушёл за подкреплением. А заодно – расскажет всем о том, что капитан... – Джейми замялся.
– Hors de combat? [Вышел из строя – французский термин, используемый в законах военного времени для обозначения лиц, неспособных выполнять свои боевые обязанности во время войны – прим. перев.] – подхватила я.
– …в таком состоянии, что его нельзя перевозить, – твёрдо сказал Джейми. – Не хватало ещё, чтобы его сподвижники решили, что они обязаны прийти сюда, попытаться взять дом штурмом и отвоевать капитана.
Я пристально посмотрела на мужа. Он был чуть белее простыни, которой я его укрыла, под глазами, ввалившимися от усталости, залегли тени, а рука на покрывале дрожала.
– И когда же ты успел всё это провернуть? – потребовала я ответа.
– Когда ты отлучилась в уборную. Ступай, Сассенах, – сказал он. – Кто, если не ты?
В полном душевном смятении я вышла. Всё моё нутро противилось тому, чтобы оставлять раненых, даже если на данный момент все они стабильны, и вряд ли им внезапно станет хуже. «Кроме того, – убеждала я себя, – при необходимости Элспет, Фанни и Агнес вполне способны справиться с неотложной ситуацией и оказать незначительную медицинскую помощь».
– ...так что я отправляюсь с лейтенантом Эстерхази на поиски его друга, – сообщила я Элспет, снимая с гвоздя у двери походную аптечку.
Миссис Каннингем, выглядевшая ненамного лучше Джейми, кивнула, не отводя глаз от сына. Капитан начал стонать, тело его подёргивалось.
– Я здесь справлюсь, – тихо сказала Элспет и внезапно посмотрела на меня.
От усталости её воспалённые глаза ввалились, но взгляд был ясным и сосредоточенным.
– Будь осторожна.
Остановившись, я обернулась. Элспет слегка покраснела.
– Не знаю, что происходит, – сказала она. – Но сдаётся мне… всё как будто… ничего ещё не кончилось...
– Ты о Никодимусе Партленде? – напрямик спросила я. – И о людях из Девяносто шестого полка, которых он должен был сюда привести?
Румянец на её щеках увял, будто побитый морозом цветок.
Я лишь хмыкнула и ушла.
Оливер ждал на крыльце и сразу же предложил взять у меня походную аптечку.
– Нет, я сама понесу. Возьмите это. – Я протянула ему другую сумку, в которую упаковала питьевую и медовую воду, немного еды, свёрнутое одеяло, банку с пиявками и ещё кое-какие полезные мелочи. – Так, ладно, откуда начнём?
Стоя на крыльце, лейтенант в замешательстве глянул по сторонам.
– Даже не знаю.
Лейтенант был милым, жизнерадостным молодым человеком, но, по правде говоря, не самым умным юношей из тех, кого я когда-либо встречала. Как и все, прошлой ночью он не сомкнул глаз, и теперь от усталости и тревоги у него, казалось, работала всего пара клеток мозга. Я поглубже вдохнула утренний воздух, собирая всё своё терпение.
– Хорошо, где вы видели его в последний раз? – спросила я.
Этот вопрос неизменно раздражал моих домочадцев, разыскивающих потерянные вещи, но Оливер Эстерхази удивлённо моргнул, затем сосредоточенно прищурился и, наконец, изрёк:
– Рядом с Домом собраний.
– Тогда оттуда и начнём.
– Там я уже искал.
– Всё равно начнём оттуда.
Дождь прекратился, но с деревьев капало. Мы и половины пути не прошли, как мои юбки промокли до колен. Но это не испортило мне настроения. Птицы щебетали, воздух был напоён острыми, свежими ароматами можжевельника и ели, распускающихся кизила и рододендрона, а по склону горы, журча, бежали десятки крошечных ручейков. В воздухе разливалась весна, и в меня просачивался покой утреннего леса, а ночные страхи и утренние треволнения постепенно рассеялись, и на их месте забрезжила какая-то надежда на лучшее.
Джейми не умирал, и в ближайшее время опасность умереть ему не угрожала. Со всем остальным можно было справиться, и, верный себе, Джейми держал всё под контролем, даже лёжа пластом на спине и будучи не в состоянии самостоятельно сесть.
Мне очень хотелось остаться с мужем, но он был прав: в данных обстоятельствах отправить на поиски больше было некого. Хотя его беспокойство о том, что лейтенант Эстерхази соберёт банду лоялистов, в данный момент казалось напрасным. Тропа была безлюдна: все будто специально попрятались. По пути мы постучались в пару домиков, но наши расспросы о лейтенанте Бембридже натыкались лишь на отчуждённые лица да на отрицательные покачивания головой.
Сам Дом собраний стоял разорённым. Дверь так и осталась открытой, половина скамеек перевёрнута, на полу растеклась лужа пива, а в комнате расположились два енота, деловито жевавшие оброненный кем-то масонский фартук.
– А ну-ка убирайтесь отсюда! – Оливер схватил метлу, которая тоже валялась на полу, и с горячностью ветхозаветного пророка прогнал непрошеных гостей.
Затем бережно подобрал остатки фартука, роскошного, сшитого из белой кожи, с белой шёлковой гофрированной окантовкой и чуть потрёпанными парусиновыми завязками. Масонский циркуль на нём был нарисован с большим мастерством.
– Фартук капитана? – спросила я, наблюдая, как лейтенант его складывает, и юноша кивнул.
По комнате была разбросана и другая утварь: деревянное ведро с ковшиком для того, чтобы многоречивый оратор мог промочить горло; стопка бумажных вееров, которые в преддверии лета смастерили дети. Мы пару секунд постояли, ничего не говоря и оглядывая царивший разгром, но ни один из нас не решился высказать вслух мысль: какова всё-таки ирония (если можно так выразиться) в том, что собрание масонов, вообще-то посвящённое идеалам свободы, равенства и братства, переросло в бунт и кровавый погром. Вот тебе и договорённость, что в ложе политике не место…
Мы вышли на улицу, и Оливер плотно закрыл дверь. Затем мы ходили по окрестности, всё более расширяя круги наших поисков и громко зовя Гилберта Бембриджа.
– А не мог ли он найти убежище у... кого-нибудь из сторонников капитана? – деликатно подбирая слова, спросила я, когда мы снова встретились возле Дома собраний. – Если, например, был ранен?
– Не знаю. – Оливер всё больше нервничал: он всё время оглядывался по сторонам, будто ожидая, что его друг вот-вот выскочит из-за дерева. – Я… Мне кажется, он мог быть среди тех, кто… э-э...
– Охотился на моего мужа? – довольно язвительно спросила я. – В какую сторону они побежали?
Оливер сказал, что он точно не знает, но вдруг решительно двинулся вниз по склону. Я поспешила за ним, однако ступала более осторожно, чтобы не подвернуть лодыжку на валунах и гравии, которые обнажились на тропах после весенних паводков.
Мне начинало казаться, что в поведении лейтенанта Эстерхази есть нечто странное. Пот с него тёк ручьями, хотя в лесу всё ещё было очень холодно. Была и другая странность: парень то и дело ненадолго сворачивал в сторону, тут же возвращаясь на ту же самую тропу. Но происходило это внезапно и без всякой логики, поэтому возникало ощущение, что он движется по заранее намеченному пути. Я была почти уверена, что лейтенант знает, куда идёт, и совсем не удивилась, когда мы внезапно оказались в месте, где лес… исчез.
Мы стояли на краю рощицы чахлых дубков, твердь перед нашими ногами обрывалась, превращаясь в обвалившуюся груду сырой чёрной земли, из которой торчали поломанные деревья и расщепленные кусты. Огромные серые валуны, снесённые оползнем, перевернулись вверх тормашками и наполовину зарылись в землю, на их грязной влажной пятнистой поверхности виднелись выдернутые из почвы черви.
– Что ж, – после минутного молчания произнесла я. – Так это и есть пресловутый оползень. Вы были здесь, когда это произошло?
Оливер покачал головой и рассеянно смахнул с потного лица пряди волос, выбившиеся из тугой моряцкой косички.
– Нет, – ответил он; затем более решительно повторил. – Нет.
Оползень был не самый большой, хотя, если бы ты оказался в темноте у подножия склона, то это выглядело бы довольно грозно. Футов пятьдесят горного склона прогрохотали вниз по крутому гранитному откосу и наполовину перекрыли небольшой ручей.
– Как вы думаете... – начал молодой человек, затем смолк и сглотнул – его огромный кадык дёрнулся. – Гилберт может быть... там, под завалом?
– Полагаю, это возможно, – я с сомнением разглядывала последствия обвала. – Хотя, если он там...
Мы явно не были готовы раскапывать оползень голыми руками, и я уже почти открыла рот, чтобы сказать об этом, когда лейтенант с испуганным возгласом схватил меня за руку, указывая вниз.
– Глядите! Вон там!
Примерно в двадцати футах от того места, где мы стояли, мы заметили тёмно-синее пятно морского мундира, измазанного грязью и мало отличавшегося от сырой земли. Не успела я произнести хоть слово, как Оливер уже скользил по мокрым комьям вниз, шатаясь, падая на одно колено, снова поднимаясь, но упрямо продвигаясь вперёд.
Спотыкаясь и вцепившись в походную аптечку, я последовала за ним. Сначала моё сердце судорожно подпрыгнуло, однако сверкнувший было в сердце луч надежды, тут же погас, и сердце камнем потонуло в безнадежной пучине: вряд ли парень выжил.
Оливер откопал руку своего друга и, вскочив на ноги, потянул за неё изо всех сил. Я услышала треск, и из-под земли, с градом земляных комьев и гравия, показалась голова Гилберта. Лицо его было мертвенно-бледным.
Резко выпустив руку Гилберта, будто та раскалилась докрасна, Оливер что-то потрясённо залопотал, но сейчас мне было не до него. Я опустилась на колени и сильно потёрла рукой по лицу Гилберта. Мне показалось… но нет. Нет, мне не показалось: я и правда заметила, как его веки дрогнули... Вот ещё раз – и у меня от волнения перехватило в горле.
– Иисус твою Рузвельт Христос! Оливер! Похоже, он жив!.. Помогите мне его вытащить!
– Он... ч-ч-что... Это невозможно!
Я бросила на землю свою походную сумку и принялась копать голыми руками, что твой барсук. И вдруг моей руки коснулось тёплое, едва заметное дыхание.
– Гилберт… Гилберт! Держитесь, просто держитесь… Мы вытащим вас оттуда...
– Нет, – раздался позади меня хриплый, срывающийся голос Оливера.
Оглянувшись, я увидела, как парень вытаскивает из грязи обломанную ветку.
– Нет, – повторил он более решительно. – Это вряд ли.

ДЖЕЙМИ ВЫНЫРНУЛ ИЗ лихорадочной дремоты и увидел Френсис, с самым серьёзным видом стоящую возле его кровати.
– Что случилось? – Горло у него пересохло, как песок в пустыне, и слова вылетали едва слышным хрипом. – Где моя жена?
– Ещё не вернулась, – ответила Френсис. – Они с лейтенантом Эстерхази ушли всего час назад, вы же знаете.
Её «вы же знаете» прозвучало с лёгкой вопросительной интонацией, и Джейми попытался улыбнуться. Вышло не очень: лицо было таким же измученным, как и всё его тело. Френсис оценивающе посмотрела на него, затем подняла чашку, что была у неё в руках.
– Вам нужно это выпить, – строго сказала она. – По одной полной чашке каждый час. Она так велела.
Слово «она» Френсис произнесла с таким уважением, будто говорила о местном божестве, и Джейми улыбнулся по-настоящему.
Ему удалось приподнять голову настолько, чтобы сделать глоток, хотя девочке пришлось держать для него чашку. На вкус напиток был умеренно отвратительным, и Френсис (вот же добрейшей души ребёнок!), очевидно, восприняла указание Клэр «добавить немного виски» буквально и сделала это не скупясь. Джейми откинул голову на подушку, чувствуя лёгкое головокружение, хотя, возможно, это просто из-за потери крови.
– Я должна проверить, не появился ли в ране гной, – сообщила Френсис тем же твёрдым тоном.
– Я сейчас не в том состоянии, чтобы сопротивляться, девочка.
Пока она развязывала повязку и снимала влажный компресс с его груди, Джейми лежал неподвижно, дыша медленно и глубоко. Он с удивлением отметил, что Френсис касалась его тела вполне уверенно и без излишней жалости, не страшась, причинить ему боль: слегка нахмурив мягкие тёмные брови, она надавливала то тут, то там по линии шва. Джейми захотелось рассмеяться, но он не стал: даже просто дышать было очень больно.
– Ну и что думаешь, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.]? – спросил он. – Жить буду?
Френсис скорчила лёгкую гримасу, означавшую, что, она понимает: Джейми шутит, – но взгляд её остался суровым.
– Да, – сказала она, однако пару мгновений стояла, хмуро уставившись на его грудь, похожую на лоскутное одеяло.
Затем она, казалось, приняла какое-то решение, проворно вернула компресс на прежнее место и снова закрепила повязку.
– Я хочу вам кое-что рассказать, – произнесла она. – Я бы подождала возвращения миссис Фрейзер, но с ней придёт и лейтенант Эстерхази.
– Тогда говори, – подхватил он её деловитость. – Садись, если хочешь.
Он махнул рукой в сторону ближайшего табурета и тут же от боли резко втянул воздух. Френсис с беспокойством посмотрела на него, но через мгновение села, решив, что прямо сейчас угрозы для его жизни нет.
– Это насчёт Агнес, – начала она без предисловий. – Она думает, что ждёт ребёнка.
– О, Господи Иисусе!
– Вот и я об этом, – кивнула она. – Агнес считает, что ребёнок от Гилберта… ну, то есть от лейтенанта Бембриджа.
– Она считáет, что ребёнок от него? Он что, может быть от кого-то другого?
– Ну… от Оливера, – ответила Френсис. – Но с ним-то Агнес была всего один раз.
– Sasannaich clann na galladh! [Вот сучье племя – эти англичане! (гэльск.) – прим. перев.]
– Что это значит?
– Англичане – дьявольское отродье, – не вдаваясь в детали, перевёл Джейми.
Он изо всех сил пытался опереться на согнутые локти, чтобы получилось сесть: трудно справиться с такими вестями, лёжа пластом.
– Кто-нибудь из этих недоумков... э-э... пытался к... с тобой?
От удивления суровость на её лице как ветром сдуло.
– Я никогда не лягу с мужчиной, – на полном серьёзе заявила Френсис, затем подняла на него взгляд, в котором промелькнуло некоторое сомнение. – Вы сказали, что я не обязана.
– Не захочешь – не будешь. Ни сейчас, ни когда-либо потом, – заверил её Джейми. – А если кто-то попытается, я его убью. Как давно ты знаешь это… об Агнес?
– Она сообщила мне вот только что, когда я собиралась подняться к вам, – сказала Френсис, чуть виновато оглянувшись. – Я фом… сомневалась, говорить ли вам, но... Агнес… Она боится, что прошлой ночью Оливер убил Гилберта, потому как узнал, что она была...
– А Агнес наверняка знает, что Оливеру всё стало известно?
Френсис серьёзно кивнула.
– Она сама ему рассказала. Вчера. Он предложил ей выйти за него замуж, а она ответила, что не может, потому что...
Джейми нестерпимо захотелось спуститься вниз и трясти Агнес до тех пор, пока всю дурь из неё не выбьет, но его осенила страшная мысль: произошло нечто гораздо худшее, и, не обращая внимания на боль и головокружение, он сел.
– Ступай вниз и приведи ко мне Кенни Линдси, – властно сказал он. – И побыстрее, Френсис.

– В СМЫСЛЕ, ЭТО ВРЯД ЛИ? – Я уставилась на Оливера Эстерхази.
– Я имею в виду... он же мёртв, миссис Фрейзер! Идёмте отсюда, не трогайте его! – Оливер схватил меня за руку, но я её высвободила.
– Он жив, – возразила я, – но вполне может умереть, если в ближайшие несколько минут мы его не вытащим. Живо сюда и помогайте!
Пару секунд Оливер стоял, приоткрыв рот, и смотрел на меня, затем бросил исступлённый взгляд на Гилберта, который действительно выглядел мёртвым, но…
– Помогите мне! – повторила я и принялась рыть мокрую, тяжёлую землю.
Я бешено копала, пытаясь высвободить грудь Гилберта настолько, чтобы он мог сделать вдох. Парень лежал почти на боку, и, к счастью, верхнюю часть его тела засыпало лишь небольшим количеством земли, хотя его ноги, похоже, завалило гораздо сильнее. Если бы только получилось раскопать парня настолько, чтобы сделать непрямой массаж сердца, и дай Бог, чтобы его кости не были раздроблены…
Оливер присел возле меня на корточки. Он непрерывно матерился себе под нос, а теперь толкнул меня локтем, пытаясь оттеснить в сторону.
– Давайте лучше я, – резко сказал он. – Я сильнее.
– Я…
– Ну же! – яростно крикнул он и оттолкнул меня.
Потеряв равновесие, я растянулась на земле, и рыхлая почва ушла у меня из-под ног. В потоке мокрой грязи я покатилась вниз, разметав руки и ноги, пока на полпути вниз по склону не налетела на обнажившиеся корни вывороченного дерева. От потрясения и испуга сердце бешено колотилось. Занятая спасением Гилберта Бембриджа, я даже не подумала, что обвалившаяся земля, конечно же, не успела закрепиться на своём новом ложе и может легко поехать дальше. Я перекатилась на четвереньки и принялась как можно быстрее ползти обратно вверх по склону, стараясь удерживать шаткое равновесие.
Оливер Эстерхази по-прежнему рыл землю, но отнюдь не вокруг своего друга. Он уже почти откопал из налипшей грязи сломанную сосновую ветку, затем поднялся, выдернул её из земли, повернулся к Гилберту и, пошатнувшись в грязи, с самым решительным видом обрушил ветку на торчащую голову.
– Ты... похотливый… хряк... – донёсся из-под грязных сосновых игл замогильный голос.
Сдавленный и хриплый, однако явно голос живого человека. Не успела я подняться на ноги, как Гилберт взметнул руку и ухватился за другой конец ветки.
Впав в панику, Оливер выпустил ветку из рук и отскочил назад. Одна его нога в сапоге погрузилась по голень в рыхлую почву, а затем Эстерхази тоже потерял равновесие, с приглушённым воплем опрокинулся навзничь и покатился вниз по склону, словно несклёпистые салазки.
Я опустилась на пятки и с минуту пыталась отдышаться. Шляпа с меня слетела, и волосы растрепались. Я убрала их с лица и снова начала с трудом ползти вверх. Нужно добраться до Гилберта и вызволить его из земляной ловушки. Или, прежде чем Оливер соберёт себя по кусочкам и бросится за мной вдогонку, надо чем-то вооружиться («Так, у меня в походной аптечке есть скальпель и пара хирургических зондов, а ещё – несколько ядовитых мухоморов, которые я собрала в прошлый раз, когда была в лесу»).
Я оглянулась: Оливер был примерно в сорока футах ниже по склону, его тело сложилось пополам вокруг могучего тополя, который не сломался во время оползня. Рядом с Оливером стоял человек, глядя на парня сверху вниз.
Я резко обернулась, всматриваясь. Лоялист это или мятежник, какая разница: любой из них мог бы оказать мне помощь.
Я замахала руками и закричала: «Э-эй!» Мужчина поднял голову. Индеец. Таких индейцев я ещё не встречала. При мысли, что, возможно, Скотчи Кэмерон, нас всё-таки подвёл, меня обдало волной паники, но, приглядевшись получше, я поняла, что этот человек не из чероки. Среднего роста и поджарый, седые волосы зачёсаны назад и стянуты на затылке в узел. Одет в набедренную повязку, леггины, а выше талии – лишь вышитый шёлковый жилет да множество серебряных браслетов. Они громко звякнули, когда индеец помахал мне в ответ.
– Приветствую, мадам! – отозвался он, произнося слова с заметным британским акцентом. – Вам нужна помощь?
– Да! – Крикнула я в ответ и указала на тело Оливера. – Тот парень мёртв?
Индеец опустил взгляд и ткнул Оливера ногой в ягодицу. Оливер дёрнулся, застонал и потянулся рукой назад, чтобы отмахнуться от помехи.
– Нет, – сказал индеец и положил руку на ремень, где, как я теперь разглядела, у него висел весьма солидный нож. – Хотите, чтобы он таковым стал?
Я поднялась на ноги и бочком, по-крабьи, принялась спускаться по склону, пока не оказалась совсем близко к незнакомцу – и к Оливеру. Тот лежал с зажмуренными глазами, но явно находился в сознании, однако всеми фибрами души желая провалиться в спасительное беспамятство.
– Будь ты мёртв, это решило бы очень много проблем, – сказала я Оливеру. – Но мне говорили, что злом зла не поправишь.
– В самом деле? – улыбнулся индеец. – Кто вам такое сказал?
– Не имеет значения, – ответила я. – В данный момент я должна осмотреть этого парня и убедиться, что он не сильно пострадал. И если это так, то мне нужно вернуться туда, – я ткнула большим пальцем себе за спину, – выкопать наконец человека, которого засыпало землёй, и оказать ему помощь.
– А он точно жив? – спросил индеец, прикрывая глаза рукой и всматриваясь вверх по склону. – С виду – мертвец мертвецом.
Мне тоже так казалось, но я надеялась, что внешность может быть обманчива. Я уже открыла рот, чтобы высказать свою мысль, как лёгкий шорох возвестил о появлении ещё одного человека. Из мокрых кустов вышел Йен Младший с малышом на руках. Ребёнок сосал большой палец и настороженно смотрел на меня.
– Так это и правда ты, тётушка! – Лицо Йена Младшего просияло. – То-то мне почудилось, что я услышал твой голос!
Меня накрыло такой волной облегчения, что, казалось, я сейчас просто растаю и потеку вниз по склону, разлившись лужицей на дне оврага.
– Йен! – Я выбралась из грязи и обняла его одной рукой. – Здравствуй! Неужели это Огги? Как он вырос! А где Рейчел?
– Ну, все женщины пошли в лесок по малой нужде, – пожал он плечами и кивком показал на пожилого индейца. – Гляжу, вы с Сахемом уже познакомились. Это моя тётя, Окаракаракх'ква; та, о которой я вам рассказывал.
– А-а, – поклонился Сахем, приложив руку к своему расшитому жилету. – Весьма рад знакомству, глубокоуважаемая ведунья.
– Взаимно, – чуть раздражённо, но вежливо ответила я, махнув заляпанным подолом в некоем подобии реверанса.
Затем снова повернулась к Йену.
– Что значит «все женщины»? И кто… – добавила я, внезапно заметив более рослого мальчика лет семи-восьми, застенчиво топтавшегося в тени деревьев, – А это кто такой?
– Это Ци'нииос'норех’нех Тотис тахонахсахкехтоте, – улыбаясь, ответил Йен и положил руку мальчику на плечо. – Мой старший сын. Мы зовём его Тотис.